Юноша

Левин Борис Наумович

— Я вас слушаю.

— Землячок! Ты что же это не показываешься? Зазнуля!

Он сразу узнал медлительно-певучий Танин голос, но почему-то не решался об этом сказать.

— Кто говорит? — спросил он почти сурово.

— Да Таня, Таня. Будьте ласковы, он меня не узнал! Три недели в Москве и на глаза не показывается. Нехорошо, Мишунчик.

Она просила немедленно прийти к ней. Она угостит его таким обедом, что ему и не снилось. Таня хотела видеть Мишу, говорила с ним сердечно и, как со всеми, запросто. Михаил же — то холодно-равнодушным тоном,

то озабоченно-деловым, то рассеянно-небрежным — отвечал коротко, хотя в душе радовался, что Таня позвонила и он может пойти к ней.

— Загляну. Хорошо. Постараюсь сегодня.

— Вот и ладненько. А то строит из себя бог знает кого…

Миша пришел вечером. В вязаном черном платье с красными молниями Таня по-прежнему была величественно-красива. Высоко держа голову, она несла свое тело. Завитые шафрановые волосы искрились. Белые руки, белая шея, оголенные плечи наполняли комнату, освещенную розово-абажурным светом, спокойствием и запахом свежего сена.

Они сидели на ковровом диване. У изголовья — Таня, подогнув маленькие ноги в голубых туфельках, обложив себя вышитыми плюшевыми подушечками, а рядом Миша. Между ними пепельница — металлическая рука, куда Михаил стряхивал пепел папиросы.

— Ну рассказывай, землячок, как там, в нашей Белоруссии. Дожди?

Миша никогда не скучал по Белоруссии. Напоминание о том, что он тоже из Белоруссии, его неприятно удивляло.

Михаил сожалел, что рос в самой неинтересной, как ему казалось, из республик, входящих в СССР. «Лучше бы в Татарии, Дагестане, Узбекистане — все-таки какая-то экзотика».

— В Белоруссии все в порядке… Ну, а как… — он хотел спросить: «Ну, а как ты живешь?», но не знал, как сказать — «ты» или «вы», поэтому старался обойтись без этих местоимений. — Ну, а как Сладкопевцев? — спросил Миша.

— Схватился! Давно его забыла. Он оказался нехорошим человеком.

Таня рассказала о том, как по приезде в Москву Сладкопевцев продавал ее вещи, заставлял писать раввину письма, чтоб тот присылал денег.

— Мне это было противно. Я отказывалась, но он бил меня. Вся в синяках ходила… Помнишь мое бархатное платье — ты еще хотел меня в нем рисовать? Тоже продал. Я так любила это платье, — сокрушалась она.

Сладкопевцев все время звал ее коровой и гнал из комнаты.

— Но этот номер не прошел. Я обратилась в жилтоварищество, и там пригрозили ему, чтоб он без хамства и не забывался, где живет.

Сам он обедал в столовой, а она сидела голодная и плакала. Собиралась уезжать.

— Но тут я забеременела, и надо аборт.

В больнице других навещали мужья, любовники. Приносили цветы, конфеты. К ней никто не приходил.

— Я лежала одна, как сука.

— Подлец! Какой подлец! — возмутился Миша.

— Это верно. Сладкопевцев нехороший человек. Но еще спасибо, что он ничем не заразил меня… Вот лежу, завтра надо выписываться, а мне свет не мил. На душе, Миша, такая тяжесть! Рядом со мной помещалась одна женщина. Очень хороший человек. Я ей все и рассказала. К этой женщине приходил муж, тоже очень

симпатичный. Они переговорили между собой и взяли меня вот в эту квартиру, — и Таня пальчиком ткнула в плюшевую подушечку, что лежала у нее на коленях.

— Как в эту квартиру?

— Ну да. Мой муж тогда был ее мужем.

— Ничего не понимаю, — изумился Миша.

— Что ж тут непонятного? Я переехала к ним жить. Думала, пока устроюсь, поживу у них, но Анатолий в меня влюбился. Вера Исааковна это заметила и молча ушла. Она гордая. Я поступила по-свински, но что мне было делать? Жить-то хочется. Ей лучше, чем мне, — у нее есть специальность: она врач.

О муже Таня сообщила, что он хороший человек и любит ее. Только он очень занят и редко бывает дома.

— Всюду хожу одна. Анатолий мне достает билеты в театр. Он хочет, чтоб я развивалась. Живем скромненько. Жалование у него небольшое… В жизни так мало удовольствий, — вздохнула Таня. — Всего хочется: прилично одеваться, прилично кушать… Но зато у нас квартирка хорошая. Совсем отдельная. И смотри, какая роскошная ванная!..

Таня вскочила и показала Мише ванную комнату, а заодно и всю квартиру.

— Это комната Анатолия… Он очень тихий: не пьет, не курит. Еще ни разу худого слова не сказал. Когда дома, сидит и читает… А здесь балкон… Понравилась тебе наша квартирка? — спросила она, усаживаясь на прежнее место.

— Ничего.

— Все хорошо, только часто скучаю по Белоруссии… Как-то встретила Сладкопевцева. Я его нарочно зазвала, чтобы показать, как живу… Ты знаешь, он ко мне дико приставал. Я ему говорю: «Вы мне не нравитесь», а он лезет и лезет. Господи, где его самолюбие?.. Расскажи, Мишенька, о себе… А то все я болтаю… Пингвин тебя очень хвалит. Правда, ты талантливый?

Миша подвинулся ближе и обнял ее.

— Я люблю, когда меня обнимают, — сказала Таня и положила голову на Мишины колени. — В жизни так мало удовольствий, — вздохнула она глубоко.

Михаил дрожащими пальцами перебирал шафрановые волосы.

— Правда, у меня мягкие волосы?

— Очень.

— Я красивая, Миша?

— Очень.

— Ты же художник. Ты же понимаешь… Я сама знаю, что красивая… Из-за этой смазливой рожи, — сказала она с некоторой грустью, — все дела происходят… А хорошо в нашей Белоруссии! Сейчас там дожди, грязь… Как-нибудь туда съезжу… Речки, горки, ляды… «А у перепелочки грудка болит», — запела Таня.

Чудесная песня. Волнующая песня!.. В комнате абажурно-розовый свет и запах свежего сена.

Миша одной рукой расчесывал Танины волосы, другой — ласкал красные стрелы на ее черном платье.

— «Ты ж моя, ты ж моя перепе-олоч-ка…» Пингвин у нас часто бывает… Он ко мне дико приставал… «А у перепелочки…» Тебе, Миша, нравится Пингвин?.. «ножка болит…» Ой, не надо так, больно… «Ты ж моя, ты ж моя…» Миша, ты меня вспоминал?.. «перепелочка-а…»

С этого вечера не было дня, чтоб Миша не встречался с Таней. Иногда Таня приходила к нему и оставалась ночевать. Утром она всякий раз раскаивалась: