Юность

Этот роман был написан 95 лет назад 21-летним студентом и до сих пор не был издан. Рукопись хранилась в архиве писателя никому не ведомая, и только теперь, случайно обнаружив её, я, его наследник и душеприказчик, решил представить ее на суд читателей.

Её автор — Михаил Александрович Ковалев (это подлинное имя Рюрика Ивнева) о «Юности» никогда не рассказывал. Это и неудивительно, о «странностях любви» в Советском

Союзе говорить было не принято, и о публикации подобных произведений нельзя было и мечтать. Теперь времена изменились. И то, что раньше было запрещено, — ныне властями культивируется и распространяется (не случайно «голубизна» мощным потоком льется с экранов «независимых» телеканалов). Проводятся телевизионные конкурсы на лучший гейский поцелуй, передачи типа «Если муж ушел к другому…», рекламирующие однополые браки. Этим сейчас никого не удивишь.

А при царе… «голубым» сластолюбцам грозила каторга. Но и тогда в России были такие люди. И Рюрик Ивнев описывает их в своем романе. Такие люди были всегда. Вот только писать о них, было не принято. Я, наверное, не ошибусь, если скажу, что «Юность» — первый, пожалуй, в русской литературе роман о геях. И написан он, по-моему, превосходно. Отличный язык, изысканная образность, раскрытие внутреннего мира героев. Писатель сумел показать как бы изнутри психологию молодых людей страдающих от своей «нетрадиционной» ориентации, несчастных, чувствующих себя изгоями общества.

Наверное, кто-то из читателей может спросить: а нужна ли такая литература, и если нужна то для чего? Пусть «голубые» живут своей жизнью, и не навязывают её остальным. Может, о любви лучше читать у И. Тургенева и Л. Толстого, а не в «гейских» романах? На это отвечу так: если какое-то явление присутствует в жизни, значит, оно заслуживает изучения и отображения. И литература художественными средствами делает это, как и наука, против которой, кстати, никто и не выступает.

Впрочем, судить о романе «Юность» — читателям. Мне хочется поблагодарить всех, кто помог это произведение сделать достоянием читающей публики, и особенно Александра Валентиновича Леонтьева разобравшего очень непростой почерк автора и подготовившего рукопись к публикации.

И несколько слов об авторе:

Рюрик Ивнев (1891–1981) — русский поэт, прозаик, драматург и мемуарист, получивший известность еще до Октябрьской революции. В 1917 году вместе А. Блоком и В. Маяковским пришел в Смольный и стал секретарем А.В. Луначарского. В 1920 году возглавил Всероссийский Союз поэтов. В дальнейшем отошел от активной политической деятельности, занимался творчеством и журналистикой.

Николай Леонтьев

— Приедете?

— Приеду.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Ну, смотрите, не надуйте меня, я буду огорчен и рассержен в противном случае, — Борис посмотрел на бледное с насмешливо темными глазами лицо и запечалился. — А вдруг…

— Да

нет же, я говорю вам.

Цепкие, длинные пальцы сжали Борису руку.

На вокзале, как в городе завоеванном.

— Правда, Верочка, я удивил?

— Что ты, дурашка, ты ангел, ангел прямо.

— Нет, я это знаю. Не всегда, конечно, но все-таки. Сегодня устал, по земле шел… и хандрю.

— Я тебя вылечу. И скоро, скоро. Картолины тут. Теннис у них и земляника чудная.

— Старшая Кирочка — душончик. Ты влюбишься непременно. Две младших — ну, те так… Но, вот еще кузина к ним приехала, та совсем особенная с братом военным.

— Мама! Дина! Кого я привезла с собой. Посмотрите, совсем как большой.

— Я уже, правда, совершенно большой.

— Нет, нет, ты маленький, маленький, ты должен быть маленьким, понимаешь?

Балкон весь съежился. И всё меньше стало.

— Мамочка, а ты все та же, а Волик, где он, мой любимчик маленький?

— Верочка, скажите, вот тот уж маленький, несомненно, а я большой.

— Сколько вам лет?

— Мне девятнадцать, т. е. собственно двадцать, или двадцатый, как говорят.

— Но это не все равно.

— У меня сын покойный был бы в ваших летах. Я был учителем здесь, недалеко от города, когда принесли его шестнадцатилетним, весь красный был, в крови и снегу. Его друг, Траферетов, был в классе с ним, забавлялся ружьем и в грудь, прямо в грудь.

— Как Траферетов?

— Трафетеров, Леша Траферетов.

— Я немного знаком с ним. Он скоро приехать должен сюда.

— Ну да что же, разве он виноват? Его руками Бог управлял, так надо значит. А у меня он один был.

— Кто?

— Сын, говорю, один был. Вы на каком?

— Курсе?

— Нет, факультете?

— Филологическом.

— Не знаю, какой бы он избрал. Ведь он один у меня был.

— Плей!

— Рэди!

— Боря, внимательнее. Вы, как изваяние.

— Быстрее двигайтесь. Ай-ай-ай, из-за вас мы проиграли партию. Уж не будьте бякой.

— Лили, Лика — он сегодня немного не в духе, не особенно его терзай.

— Вот бы мне такую сестру, как Вера, ваша — оберегательную, а то моя больше мучает меня.

— Ложь! Ложь! Я всегда за тебя заступаюсь. Вы не верьте ему, Борис Арнольдович. Кроме того, он военный, сам должен, правда?

— Что должен сам?

— Сам, сам должен воевать, ну и вообще… Ты не понимаешь ничего.

— Ах, отстань.

— Плей!

— Рэди!

— Сетти, сетти, я больше не играю.

— Вера, ты с кем?

Дома все так ясно и правильно. Отец в разъездах, а когда дома, в кабинете с зелеными шкафиками и полками под цвет обоев, мама на кухне. Верочка — вот та немного покуролесить любит, и не всегда обычно. Волик пузатик суров и серьезен. Только, когда щекочат его, смеется и плачет вместе, и руками пухлыми трогательно разводит.

Боря целый день пасмурный. На террасе съежившейся, с потресканным каменным полом, уютно по вечерам, но днем жарко.

— Приедете — вспоминается разговор.

— Приеду.