Юность
Шрифт:
– Нет, Машенька, письма не получал. А завидовать вам, кажется, теперь незачем, - подчеркиваю я.
Неожиданно Машенька обижается.
– Плохой вы психолог!..
С удивлением, с радостью смотрю, как буквально на глазах встает из праха и руин маленький, еще недавно совсем пустой, мертвый город. На центральной улице убран битый кирпич, запестрили на окнах занавесочки, у входа в каменный домик, что стоит почти у самого моста, забелела крупная, от руки написанная вывеска: "Районный комитет ВКП(б)".
На улице солнечно. Но мое настроение резко
Высокий худой военный с ромбиками на петлицах надевает халат, небрежно отвечает на приветствие и, не дослушав, кивает:
– К комиссару, к комиссару!
Комиссара нахожу на кухне. Широколицый старший политрук осторожно держит на черной перевязи левую руку, порой забывает о ней и, сделав резкое движение,
морщится.
Повар стоит перед ним красный, смущенный.
– Это я вам напоминаю в последний раз, - жестко говорит старший политрук.
– Вы ко мне?
Через несколько минут мы сидим в совершенно пустой комнате. Поглаживая раненую руку, комиссар выслушивает меня, соглашается:
– Конечно, народ чудесный! И очень правильно, что решили написать о них. О тех, кто в боях, - напишут.
А эти пойдут по госпиталям и молчком унесут свои подвиги... А вот конкретно о ком - трудно решить. Толком людей тут не узнаешь: по сути дела мы - эвакогоспиталь. С тяжелоранеными в наших условиях много не поделаешь, стараемся их в тыловые госпитали отправлять.
Умолкнув, комиссар просматривает какие-то списки, шуршит страничками.
– Напишите, пожалуй, о Кузнецове.
– А он кто такой?
– Кузнецов? Летчик-истребитель.
Комиссар ногтем подчеркивает найденную фамилию.
– Вот. Восемнадцатого года рождения. Кандидат партии. Награжден орденом Боевого Красного Знамени, Сложный перелом правой руки. На днях эвакуируем.
Надеваю белый халат, едва доходящий до колен, иду следом за комиссаром. В узком коридоре бывшей райбольницы тесно. Бегают санитарки, ковыляют раненые, откуда-то слышен стон. Тревожно чернеет крупная надпись на застекленной матовой двери: "Операционная, Входить запрещено".
В большой, залитой солнцем палате десять - двенадцать коек. Лежат только несколько человек, остальные сидят на кроватях, некоторые читают.
– Товарищ комиссар, книжек бы, что ли, достали, - говорит усатый пожилой раненый с забинтованной головой.
– Книги завтра будут - обещал подослать райком.- Только вам, Афанасьев, по-моему, читать много не сле-"
дует. Опять температура взлетит, - Шут с ней.
Летчик лежит в самом углу, лениво смотрит в потолок.
– Мы к вам, Кузнецов, - говорит комиссар.
– Вот товарищ из армейской газеты. Хочет написать о вас.
Комиссар уходит.
Кузнецов кладет правую, неуклюжую руку в бинтах на живот, опирается на здоровую левую, присаживается.
– Это вы корреспондент?
– Я.
На секунду
– До смерти не люблю корреспондентов, - спокойно говорит Кузнецов.
В палате раздаются смешки.
Заметив мое смущение, летчик, как ни в чем не бывало, спрашивает:
– Папиросы есть? Третий день на махре.
– Ты, лейтенант, не ломайся, - говорит усатый Афанасьев.
– Все вы, летчики, такие - с гонорком! Пусть товарищ напишет.
– А я что?
– искренне удивляется Кузнецов.
– Пусть пишет.
Сверкая белыми крупными зубами, он весело смеется.
– Вы не сердитесь. Корреспондентов я, правда, начал бояться. Когда сбил первого немца, приехал к нам в часть корреспондент из нашей же летной газеты. Ну, думаю, свой парень, чего не поговорить! А он даже не летал ни разу. Беда!.. Решил написать очерк с мудреным названием: "Психология подвига". Ну, доложу вам, взмок я от его психологии! Расскажи да расскажи, что я думал, когда сбивал немца. Говорю ему: поверь ты, ради христа, ничего не думал! Некогда было думать! Думал, говорю, что если я его вниз не суну, тогда он меня продырявит! Не нравится: прямолинейно, говорит, очень... Ну, бились, бились, потом, спасибо, вызвали в штаб. Отделался...
Лейтенант озорно смотрит на меня:
– Вы-то мучить ые будете?
– Не буду, - не совсем уверенно обещаю я.
– Ох, будет!
– улыбается Афанасьев.
Лейтенант старается помочь мне - он подробно излагает свою несложную биографию, а я поглядываю и стараюсь запомнить его. Хочется, чтобы в очерке был и короткий запоминающийся портрет этого юноши с живыми черными глазами. Досадно, что подвижное молодое лицо летчика кажется обычным, без каких-либо запоминающихся черт. В самом деле, не станешь же писать о герое, что у него крупные, смешно оттопыренные уши?
Исписано уже страниц восемь-десять. Я знаю теперь, что Александр Кузнецов родился в Куйбышеве, закончил десятилетку, перед самой войной кончил летное училище.
Подробно, с некоторыми летными терминами, которыми можно будет щегольнуть в очерке, записаны и боевые подвиги лейтенанта. Но кажется, что главное так и не записал. Может быть, не хватает этой самой "психологии"?
– Ты бы ему про девушку рассказал, - вмешивается Афанасьев, все время внимательно слушавший Кузнецова.
– Про какую девушку?
– подхватываю я.
– Да это не стоит, - говорит Кузнецов.
– Для газеты не интересно.
– А все-таки? Не обязательно для газеты.
– Так-то, пожалуй, любопытно. Девушка меня одна спасла. Это еще летом, в самом начале войны.
– Ну, расскажите!
– Ладно, расскажу. Давайте еще подымим.
Закрываю блокнот, протягиваю Кузнецову папиросы.
– Я прилягу, - говорит лейтенант.
Он осторожно ложится, бережно укладывая забинтованную руку, молча курит.
– Да, была у меня такая встреча, - наконец говорит он, и я вижу, как его насмешливые глаза становятся задумчивыми, нежными.