Юрка
Шрифт:
– Я… не буду… больше… – прошептал Юрка и вспыхнул весь: первый раз в жизни он сказал нечто похожее на извинение. Он покраснел весь, а между тем сердце томительно сжималось в продолжение следующих нескольких секунд. Простит ли?
– Это мы увидим потом, – сказал наконец Ихтиаров холодным тоном, – а пока отправляйся в свою комнату и посиди там.
Юрка вышел.
– Жоржик, что папа сказал? – встретил его Саша. Бедняжка, видимо, сильно страдал за друга, потому что на лице виднелись следы слез.
Юрка в ответ только горестно махнул
– Жоржик, Жоржик! – шептал Саша, обнимая друга. – Не плачь… Я попрошу папу… Он перестанет сердиться… Он добрый…
И до самых дверей Юркиной комнаты он следовал за ним, стараясь утешить друга. Без сомнения, Саша не задумался бы разделить с ним заключение, но его окликнула горничная:
– Сашенька, вас папенька зовут!
Юрка остался один.
В первый момент он бросился ничком на кушетку и залился слезами.
Это было облегчение, совершенно неведомое Юрке. Такое странное и совершенно незнакомое состояние вдруг охватило его. Казалось, вместе со слезами выливалось понемногу, капля за каплей, горе и на душе становилось легче… Точно это были не слезы, а капельки огорчения, давившие тяжелой массой душу.
Прошел час, и Юрка успокоился, но и не думал подниматься с кушетки. В голове проносились обрывочные мысли, и самое главное отошло уже, потеряло свою остроту… Мысли были совсем посторонние, и в голове мелькали обрывочные воспоминания то о Гутуевском порте, то о Бородулинской лавре… Вспоминалась и смуглая рожица Федьки с вечно моргающими глазенками, и пьяное лицо тетки, и даже черная борода Василия. Потом мысли совершенно перепутались… Нежная лень покрыла тело, разлилась по жилам и сомкнула глаза… Юркой овладел сон – этот могучий целитель горестей и царь забвения.
Между тем в столовой разыгрывалась сцена, совершенно не похожая на обычный семейный завтрак.
Саша, весь в слезах, сидел на коленях у отца и невзирая ни на какие доводы повторял одно и то же:
– Прости, папа, Жоржика… Он так огорчен, бедный.
Ихтиаров совсем не сердился на Юрку, да и вся эта драка была настолько мальчишеская, когда за минутным задором следует обыкновенно раскаяние, что и сердиться на участников ее было невозможно. Однако ему все-таки хотелось выдержать характер. Кроме того, он был очень доволен, видя, что Юрка принял очень близко к сердцу его огорчение, и уже из-за одного этого не мог сердиться.
– Сашенька, – старался он доказать сыну, – ведь я и тебя наказываю, если ты провинишься. О чем же тут плакать? Ну Жоржик посидит до вечера у себя – и делу конец. Успокойся, милый…
Но Сашу нельзя было убедить. Он не отставал. Не помогла делу даже угроза двухчасового заключения.
Наконец Ихтиаров не выдержал.
– Ну ладно, – сказал он, – я сейчас пройду к нему… Успокойся, Сашук.
Мальчик понял, что победил. Заплаканное личико улыбнулось, и руки крепко обняли шею отца.
– Какой ты добрый…
Усмехнулся и студент, все
– Молодец, Саша, – заметил он, – всегда нужно крепко стоять за товарища!
Александр Львович встал из-за стола.
– Ну, теперь, Сашук, отправляйся заниматься, а я пришлю к вам Жоржика, – сказал он, ласково потрепав сына по щеке.
Войдя в комнату своего воспитанника, Ихтиаров был неприятно поражен, застав его спящим.
– «Вот так принял к сердцу!» – подумал он.
Однако, подойдя к кушетке и бросив взгляд на лицо «преступника», на котором остались следы не вполне просохших слез и дергались губы, он почувствовал острую жалость.
– Бедный! Ведь ему вдвое тяжелее, – прошептал он и, наклонясь к спящему, поцеловал его в лоб.
Юрка вздрогнул и проснулся.
Он был поражен, увидев лицо Ихтиарова, склоненное над ним, и с недоумением вытаращил глаза. По лицу скользнуло выражение опасения, но сразу же пропало. Ихтиаров глядел ласково и сострадательно.
Он приподнял голову Юрки и, сев рядом с ним, положил ее на колени.
– Жоржик, – ласково поглаживая волосы мальчика и удерживая его порыв встать, заговорил он, – я думаю, что ты раскаялся в своем поступке.
Масса разнородных ощущений хлынула вдруг на мальчика. Этот ласковый тон, глаза, так добро смотревшие на него, и поглаживание сказали ему, что Ихтиаров не сердится. Радость охватила Юрку, почему-то хлынули слезы из глаз, а губы на миг прижались к ласкавшей его руке.
Александр Львович совершенно растрогался.
– Полно плакать, милый, – прижимая к себе голову воспитанника, сказал он, – все прошло уже, и я не сержусь… Только не надо быть таким… жестоким. Не велика беда, что сломана крепость, можно и другую построить, не так ли?
– Но он… – сорвалось вдруг с языка Юрки.
Он вспомнил об оскорблении и хотел было рассказать обо всем Александру Львовичу, однако ему стало почему-то неловко. Смутившись слегка, Юрка прикусил язык.
– Что он? – спросил Ихтиаров, с удивлением следя за смущением мальчика.
– Ничего, – заливаясь краской, прошептал Юрка: ему не хотелось говорить об истинных причинах драки. Но Ихтиаров настаивал, и в конце концов все-таки пришлось рассказать.
Лицо Ихтиарова омрачилось. Он сдвинул брови, а в глазах сверкнул огонек гнева. Юрка испугался снова, вообразив, что все это относится к нему. Однако рука Александра Львовича еще ласковее гладила его, и это успокоило.
– Почему ты мне сразу не сказал всего?
Юрка опустил глаза под взглядом Ихтиарова и ничего не ответил. Только румянец стыда залил все его лицо, вплоть до корней волос.
Ихтиаров обнял мальчика и поцеловал его.
– Ну полно. Забудем все. Ты напрасно не рассказал всего сразу и заставил страдать себя… и меня. Но это только маленький урок тебе за неискренность… А теперь приведи себя в порядок и марш к Виктору Петровичу! Там тебя ждут с нетерпением, – улыбнувшись закончил он.