Ювента
Шрифт:
Между ними снова возникла пауза. Ожидание, которое давалось Элине с очень большим трудом, теперь и вовсе казалось ей невыносимым. Но она не дрогнула. Хватит с нее на сегодня слабостей. Хватит…
– Всё? – зевая, спросил племянник. Казалось, что большую часть из того, что сказала его тетка, он благополучно пропустил мимо ушей.
– Всё – кивнула Элина. – Выходи.
Любовь и сигареты
Макар уже очень долго стоял под душем недвижимо, обливаясь горячим потоком воды. Совсем недавно у него появилась такая привычка.
Только здесь вожатый мог позволить себе побыть в полном одиночестве, наедине с собой. Казалось бы – что в этом такого? Ничего особенного. Однако для самого Мака в последнее время этот процесс стал таким же жизненно необходимым, как еда, вода, сон и обязательные
Только здесь, в этих четырех скучных кафельных стенах, он мог подумать и просто побыть в своей голове. Один. Без кишащих везде и всюду пионеров. Без трындящей напарницы и бесящего соседа. Без тетки, что вечно пыталась учить его жизни. Без всего этого гребаного мира, что раздавливал Макара каждое утро и всякий раз, как только он просыпался, открывал глаза и пытался встать с кровати, попутно осознавая всю свою никчемность. Здесь, то и дело ошпаривая себя кипятком, вожатый как будто перезагружался, подводил черту под прошедшим днем, смывал с себя весь его налет и хотел сразу же выкинуть из головы всё, чем он запомнился. Увы, но получалось это далеко не всегда.
Итак, что же такого с ним случилось сегодня? О чём Макару хотелось бы позабыть раз и навсегда?
Во-первых, ему хотелось бы стереть из памяти пресное лицо Элины, с которой он сегодня столкнулся несколько раз нос к носу. После того самого малоприятного разговора в машине родственнички не обмолвились друг с другом даже парой словечек, пусть и возможности для этого были. Макара такой расклад не особо заботил, а вот Зорю, которая и стала невольным очевидцем видимой прохлады между племянником и теткой, эта тема живо интересовала. Весь день напарница, словно заправский разведчик, не бросала попыток вытянуть из Мака рассказ о том, что же случилось на проходной прошлым вечером, а также кто ему вмазал по губе с такой пылкой “любовью” и при чём тут вообще Элина. Ничего, кроме отмашки и недовольной мины от напарника Зарина в итоге так и не получила, но вот осадочек и не иссякшее раздражение от ее расспросов у него всё равно остались.
Во-вторых, не мешало бы убрать из головы и дневное мероприятие, на котором ему выпала участь стоять на станции в образе идиотского крокодила и зачитывать каждому отряду дурацкий стишок с заданием, который еще и был напечатан на листе больно уж мелким шрифтом. Идиотизм – вот и всё, что Макар мог об этом сказать. Забыть! Срочно!
И в-третьих, вожатому конечно же хотелось позабыть про этот несчастный ужин, а именно пересоленную солянку, из-за которой у него до сих пор пекло в желудке, а во рту царил отвратный солоноватый привкус. Однако как забыть о том, что регулярно напоминало о себе непрекращающейся изжогой, вожатый не знал. Вместо этого Макар ярко представлял в мыслях ласкающую сердце сцену, в которой он самолично скармливал целую кастрюлю этого блюда тому, кто явил его на свет и рискнул объявить всё это безобразие “ужином”. Помогало это лишь отчасти, ибо очередная отрыжка, сдавливая желудок и обжигая горло, вновь и вновь сбивала его с мысли, возвращая вожатого в суровую реальность.
А вот из приятного за целый день и вспомнить-то было почти нечего.
Вожатого лишь немного грела мысль о том, что вторая смена в лагере уж точно станет для него последней, ведь по ее окончанию Макар ждала нормальная работа без всей этой ежедневной нервотрепки. Правда, взвешивая все свои за и против на протяжении дня, Мак понемногу приходил к выводу, что в порт он действительно суется, скорее, от безнадеги, нежели по ярому стремлению.
Справедливости ради стоило признать, что легкой и беззаботной жизни Макару там никто и не обещал. Работа в порту была не из легких, а платили за нее не больше, чем на том же консервном заводе, то есть – гроши. Сам же Богдан, парень двадцати девяти лет, в прошлом веселая и заводная бестолочь, который, собственно, и позвал Макара на эту работенку, сам по себе был ярким олицетворением того, как работа может гробить человека, вымывая из него все жизненные соки. После двух горбатых лет в порту некогда статный Богдашка успел осунуться, заработал себе внушительные мешки под серыми глазами и обрел болезненно-унылое выражение лица. Именно такой откровенно замученный вид его приятеля и заставил Макара так скоро усомниться в ценности этого “спасительного билета”.
Увы, но отказываться даже от такой невкусной вакансии тоже было глупо. Да и вообще Мак пришел к выводу, что он будет продолжать поиски нормальной для себя работы, но если таковой в ближайшее время всё же не найдется, то ему хотя бы будет куда сбежать из лагеря, чтобы по окончанию лета не остаться с голым задом на
Что ж, на сегодня его “обряд” можно было заканчивать. Выключив душ, Макар обтер полотенцем раскрасневшуюся кожу и покинул душевую. Вдохнув свежего воздуха, задуваемого из приоткрытой форточки, вожатый взбодрился и окончательно пришел в себя, вернувшись в реальный мир. Сейчас ему стало даже немного полегче.
Но жаль, что лишь совсем немного…
Следующее утро выдалось крайне мерзотным.
Проснувшись и лениво одевшись, Макар с ужасом обнаружил, что на выходных, мотаясь по делам, он напрочь позабыл купить себе в городе сигареты. В его бездонной сумке он не смог найти ни одной завалявшейся пачки, хоть и рылся в ней Мак столь же тщательно, как и ищейка, что пыталась отыскать наркоту у барыг. В шкафчике, под кроватью и во всех карманах тоже оказалось шаром покати. После всех этих розыскных работ вожатому стало окончательно понятно, что он обрек себя на безтабачную участь, пережить которую будет очень непросто.
Настроение, и без того паршивое, теперь стало совсем уж таять на глазах. Ситуация омрачалась еще и тем, что никто в Южном корпусе, кроме него самого, сигарет не курил, а потому и “стрельнуть дудку” было здесь совершенно не у кого. С остальными вожатыми Мак не общался, а потому и бегать по лагерю с протянутой рукой в поисках курева было отнюдь не лучшим вариантом, да и вообще – выше его высокомерного мужского достоинства.
“Зоя” – мелькнула имя в тревожной голове вожатого.
На душе у Макара в момент полегчало, а сам он даже поймал себя на легкой улыбке, удивляясь тому, как он мог забыть о решении проблемы, что находилось у него прямо под носом. “Зоей” звался местный буфет, в который пионеры то и дело бегали за сладостями, мороженным и прочей дефицитной в лагере дребеденью. Однако детишки и не догадывались, что в прежние времена в буфете отпускали не только ходовые детские шоколадки и жвачки, но и лютую запрещенку для вожатых и приезжих гостей. Завариваемая лапша, чипсы и сухарики, газировка, сигареты и даже безалкогольное пиво – вот то, что грело душу многих работников лагеря после отбоя в особо голодные дни. Делалось это, разумеется, из-под полы и без ведома начальника лагеря, а цены на всё это изобилие были и вовсе космические. Однако, за неимением альтернативы, это дело, так или иначе, всё равно себя окупало. Товар сбывался, а самим вожатым не нужно было устраивать вылазки за территорию лагеря, чтобы лишний раз раздобыть себе курева, выпивки и еды.
Сейчас Маку оставалось только выбрать время для того, чтобы посетить “Зою” и сделать свою жизнь немного радостнее.
Только вот даже с этим всё обстояло не так уж и просто, ведь, как назло, именно на сегодняшний день его напарница взяла себе выходной. Всё бы ничего, оно и понятно – отдыхать нужно всем. Макара раздражало другое – то, что Зоря как раз-таки никуда не уезжала из лагеря, а решила просто побыть не у дел. Девушка, исходя из ее собственных рассказов, собиралась выспаться и поваляться в вожатской, погулять и подышать свежим воздухом, сходить к озеру позагорать и может быть даже на пару часов смотаться в город, чтобы развеяться. В то же время Зарина строго настрого запретила напарничку обращаться к ней на протяжении всего дня, просила ее не тревожить и вообще вбить себе в голову, что ее тут и вовсе нет.
“Просто представь, что я умерла и это мой дух витает над землей тебе в наказание” – вот как она попыталась объяснить вожатому свой особый неприкасаемый статус.
В свою очередь Мак не понимал такого отдыха и даже презирал его. Какой смысл торчать у всех на виду и делать вид, что ты ни при чём и тебя не существует, когда ты при этом болтаешься у всех на виду и тебя замечают также отчетливо, как и созревший прыщ на открытом лбу?
Как бы там ни было, но и поделать с этим вожатый ничего не мог. Лезть к Зоре и просить ее постоять на отряде, пока Макар сбегает в магазин, было опасно для жизни – вожатый не хотел, чтобы она потом проела ему всю плешь своими нескончаемыми упреками. Но и оставлять ораву малолеток без присмотра тоже было нельзя. Дело было не в переживании за детишек – на них Макару было плевать – а в том, что эти самые детишки могли сотворить в его отсутствие. Ответственность за любые их деяния всё равно легла бы карающим молотом правосудия на его светлую голову, поэтому и бросать их без надзора было себе дороже.