За донат

Шиное Дей

– Ты непробиваемая, – вздыхает Федя и откидывается на спинку своей коляски.

Но я ничего по этому поводу ему не говорю. Будет ещё до фига времени объяснить ему, чё к чему.

Я разглядываю его светло-русые волосы, что спадают на глаза как жалюзи. Обычно Федю не заботит его внешний вид, он всегда надевает простые бесформенные джинсы и футболки с клетчатыми рубашками, а уж о причёске – тем более не беспокоится. Но я ещё с порога обратила внимание, что он обновил стрижку. И мне хочется спросить, как он это сделал, и зачем он это сделал. Я уж начинаю

улыбаться, но тут лыба сама стирается с моего лица. Я в курсе, что последний месяц он переписывается с какой-то сучкой из подмосковья, но Федя о ней не распространяется. Он скрытный, зараза, и, в отличие от меня, о своих любовных подвигах не разбазаривается. Хотя я сомневаюсь, что там есть хоть что-то, чем он мог бы похвастаться. Всё-таки он просто жалкий инвалид-колясочник, и девчонок, готовых раздвинуть для него ноги, можно развести только из-за жалости. Эта мысль меня успокаивает, но даже малейшая перспектива, что какая-то шлюха даст ему по доброте душевной, бесит меня.

«Ты чё, постригся?», – я уже собираюсь спросить его об этом, но резко прихожу в себя. Это не моё дело. Меня не должна касаться Федина интимная жизнь. Мы ведь не парочка. У нас… что у нас?

Я снова заглядываю Феде в лицо. Этот придурок перебирает вещи, которые я притащила. Завтра он выйдет из дома в пять утра и доберётся до ломбарда где-то к десяти часам, загонит добычу и попилит между нами добычу. А что он будет делать потом? У него будет весь день, который он сможет потратить на что угодно… даже на другую женщину.

– Я в туалет, – резко встав из-за стола, сообщаю ему и двигаю к дверному проёму.

– Ладно… чё пугаешь, – бормотание Феди остаётся где-то позади.

Я прохожу по узкому коридору прихожей и приближаюсь к ванной комнате. За дверью старый грязный ремонт, который продолжается вот уже год. Федя никак не может его закончить с тех пор, как получил от правительства квартиру. Ему повезло, его не усыновили. Мне же повезло меньше.

В последний год батя вышел из тюряги и забрал меня из приюта. Я радовалась, как дура. Думала, типа вот он мой счастливый билет, вот она настоящая семейная жизнь, вот она бескорыстная «любовь», о которой я так мечтала.

Я подхожу к раковине и заглядываю в зеркало. В отражении моё уставшее серое лицо сливается с бетонными стенами позади.

Ага. Хрена-с два. Мои мечты рассыпались, как карточный домик, который батя подошёл и сдул, даже не приложив усилий. Этот кусок дерьма, этот урод, это чудовище во плоти… я мечтаю о преисподней. Хочу, чтобы ад существовал, и мой папаша горел в нём.

Опустив глаза ниже, я замечаю кусочки светлых волос в раковине и канцелярские ножницы на краю керамического бортика.

«Почему это так расстраивает меня?»

Выкрутив кран на полную мощность, я смываю волосы в слив и промываю лезвия.

«Зачем я это делаю?»

Никто не может ответить на мои вопросы. Никто не хочет отвечать на мои вопросы.

Я выхожу из ванной комнаты спустя пару секунд, так и не добравшись до туалета.

– Федь! – Выкрикиваю, стоя в прихожей. – Я погнала. Надо

узнать, чё там с Ерке. Нельзя упускать мою маленькую золотую жилу.

Я слышу, как скрипят половицы и щёлкают механизмы в Фединой старой коляске. Он что-то говорит, но я не слышу, потому что пихаю последний рабочий наушник в ухо.

– Можешь не провожать! – Быстро накинув кроссовки, я открываю дверь. – Покеда, здоровяк, – и выхожу, захлопнув за собой.

«Прочь», – я сигаю, будто со склона, практически перепрыгивая ступеньки. – «Прочь», – хватаюсь за грязные перила и перекидываюсь через них, приземляясь на ноги этажом ниже. – «Прочь из этого дома», – с этой мыслью я влетаю в запертые двери подъезда, по которому разносится металлический гул и мой проглоченный злой всхлип.

Ерке. Глава девятая

Я познакомилась с дядей в пятнадцать лет. Отец и раньше представлял нас друг другу, но я никак не могла запомнить имя ближайшего родственника. Родной брат моего отца – статный, высокий, обаятельный джентльмен – таким он казался мне в пятнадцать лет.

Он был преподавателем истории древнего Востока и на застольях часто рассказывал о тонкостях своей профессии. А ещё он постоянно хмурился, когда я называла его дело «профессией». Наверное, для него это нечто большее. Я так думала, когда мне было пятнадцать лет.

– Амир, – я впервые подаю голос, когда автомобиль притормаживает. Сидя на заднем особо не поговоришь. Так ещё и дядя, судя по его хмурому виду, не настроен на беседу. Всю поездку он молча следил за дорогой. Иногда прибавлял и убавлял радио. Это в порядке вещей, я привыкла, что моё присутствие ему досаждает. Я ведь обуза. Пустое место. Нежеланный ребёнок. Я всё это знаю. – Прости, что тебе пришлось там появиться. Это недоразумение.

– Ты – недоразумение, – вздыхает дядя и глушит мотор.

Мимо окон проносится весёлая шайка подростков. Во дворе гудит клаксон разъярённого водителя. Кто-то подпёр его и забыл оставить на лобовухе свой номер. Сетуют мамочки, возмущённые неприятным звуком, лают пудели и шпицы – домашние плюшевые игрушки. Амир и сам вот-вот залает, а пока только стучит пальцами по баранке руля.

– Данеш в курсе? – спрашиваю я, в тайне мечтая, чтобы он не посвящал драгоценную жену в тонкости нашего общения.

– Естественно, – отвечает дядя. – А ты чё думала? Я не буду скрывать от неё такого, – он делает акцент на последнем слове. Хотя я до конца не понимаю, что в этом такого.

Но настроение у меня мгновенно портится. Теперь одного Амира я могу – он отдалённо напоминает мне отца, и это накидывает ему пять халявных баллов моего расположения. А вот Данеш… Данеш – исчадие ада в юбке. Ненавижу, когда они бортуют меня вдвоём, а это случается так часто, что я уже даже не считаю. И ведь их никогда не волнует, где я сплю, что ем, почему не появляюсь дома по несколько дней – они просто берут и отчитывают меня. Им неинтересна ни причина, ни повод.

– Идём, – говорит дядя и выходит из машины.