За двумя стенами
Шрифт:
Он как бы ее вовсе игнорировал, тем самым подчеркивая необходимость такого образа мышления.
Жуков быстро переоделся и даже побрызгался какими-то трофейными духами, запах от которых мгновенно распространился в довольно небольшой удушливой палатке, заставив некоторых достаточно долго шмыгать носом и даже переворачиваться во сне.
Он знал, отчего так происходит. Этот запах напоминал каждому его довоенную жизнь, семью, детей и всякое другое, известное и принадлежащее только ему.
Снова почему-то взгрустнулось. На глаза налезла
Осталась семья, дети, жена и прочее целомудрие жизни. Что он мог поделать, кроме как послать запоздалый новогодний подарок все из тех же трофеев, да к нему прикрепить орденскую планку, сделанную наспех руками обыкновенных солдат. Наспех написал и о заслугах. Но что они?
Разве заменят им теперь отца и мужа. Это он, конечно, понимал. Но поделать ничего не мог, иначе нельзя. Повсюду полно смертей и эта не последняя из них и не первая.
Жуков снова вздохнул и сел на краешек табурета. Мысли вновь понеслись своей чередой…
Спустя время в палатку влетел посланный им офицер и доложил:
– Все готово, товарищ Маршал Советского Союза. Летчик ждет.
– Вот и хорошо, – спокойно ответил Главнокомандующий и, встав с табурета, разбудил одного из спящих.
Тот, сонно помотав глазами, приподнялся, а затем тряхнул головой.
– И долго же я спал? – спросил неожиданно резко он, вставал со своего места.
– Полтора часа, – тихо ответил Жуков и добавил, – я в Москву по вызову. Остаешься за меня. Карта со мной, так что составь новую. Помнишь?
– Угу, – промычал тот, застегивая гимнастерку и протирая глаза от надоедливого дыма и копоти, – а по какому поводу?
– Не знаю, – так же тихо ответил Жуков, пожимая тому на прощанье руку, – думаю, что-то стряслось.
– Да-а, – протянул поднявшийся генерал, – видимо неспроста, вот так, среди ночи.
Жуков пожал плечами и, развернувшись, сказал уходя:
– А хоть бы и так, то что с этого, – и шагнул за дверь навстречу весеннему бездорожью.
Возле палатки дежурил его застарелый Зис и, растолкав шофера, спавшего прямо за баранкой, маршал строго приказал:
– На взлетную полосу.
– Есть, – тревожно ответил солдат, заводя машину и почти сходу бросая ее в лужи.
Машину заносило в той извечно убаюканной грязи, и это отчасти мешало думать Главнокомандующему.
Он то и дело стукался головой о стекло, пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме прифронтовой дороги, и серчал на водителя:
– Да, потише ты едь, голову разобью.
– Тише нельзя, товарищ Маршал Советского Союза, – отвечал тот, – застрянем, а помочь некому. Ночь на дворе.
– Сам знаю, – зло отозвался Жуков, но уже не оседал водителя, понимая, что тот прав.
– Наконец, та обширная часть заезженной и разбитой копытами лошадей дороги закончилась,
Только иногда чувствовалось как ее заносило, и она юзом сползала с накатанного ранее пути.
Впереди чуть-чуть смутно горели небольшие огоньки. То были опознавательные знаки аэродрома. Самолеты сейчас уходили на задание ежедневно, ежечасно и даже поминутно.
Этого требовала обстановка, сложившаяся на фронте.
Этого же требовал и сам Верховный, понимая, как велико значение такого подхода к делу. А то, что война сейчас для всех стала именно делом, уже никто не сомневался.
С ней свыклись и ходили на задание так же, как и на работу. А чудом уцелевшие, радовались своему возвращению и готовились снова в поход.
Смерти не было. Она не существовала в головах тех, кто воевал. К ней привыкли. Привыкли так же, как можно привыкнуть ко сну, одеялу с подушкой, жене под боком и т.д.
Но все же боль иногда одолевала людские сердца, и некоторые срывались.
Кто бросал самолет в бездну темной ночи или в какой уходящий состав, кто бросался на амбразуру, так и не разобравшись до конца в себе самом и остальных, а кто просто ругался безбожно матом и стрелял во все стороны, невзирая ни на что, пока не кончатся патроны или кто-то, даже из своих, его не осадит.
Такая была обычная жизнь на войне и такой ее видели все фронтовики. За бога забыли здесь. Он никому не был нужен. Сейчас богом для них была артиллерия, а матерью – пехота, и война шла своим чередом, как усталый и закоренелый тяжелый чей-то труд.
Здесь были все: и стар, и млад, и юн, и опытен в делах, были жены, дети, отцы и даже деды. За годы этой затянувшейся войны Жуков успел повидать многое.
Встречал даже своих давно забытых земляков, которые его так же, как и он, совсем не помнили.
В такие минуты Жуков вспоминал свою маленькую деревушку, дом над рекой и своих рано поседевших мать с отцом. Чем он мог помочь им тогда, в годы тяжелого крестьянского труда, который до сих пор оставался таким, каким был извечно.
Он посылал им деньги, но вряд ли они им понадобились бы в той захолустной русской деревушке, где не было даже обычного сельпо или чего-то вроде этого.
Скорее это была всего лишь та борозда, которую он как сын должен был соблюсти для приличия и во благо. Они дали ему жизнь и родили на свет божий, а он должен им помогать и кормить до конца дней.
Но что-то в этой вечно трепещущей цепи сорвалось или поломалось. Жуков не испытывал той искренней тяготы к дому, как это понимают другие.
Нет. Он любил их и любил сильно, как сын может любить свою единственную мать. Но этого было мало для всестороннего его понимания мира. Того, в котором он жил тогда и уже сейчас. Добившись славы в своем кругу, он неизменно мысленно переносился в ту далекую деревню к своим родным и в душе общался с ними.