За гранью возможного

Киселев Владимир Павлович

— С Большой земли, Герасим. — Еле высвободившись из жарких объятий друга, Рабцевич представил ему Линке: — Мой комиссар — Карл Карлович Линке.

— Немец? — не сумел скрыть удивления Комар и пристально оглядел несколько растерявшегося Линке.

— Антифашист, коммунист, — пояснил Рабцевич.

Познакомившись со Змушко и бойцами группы, Герасим Леонович вдруг пробасил:

— Вот, бисов

сын, что ж мы посеред шляха стоим, а ну марш в хату! — Он тут же дал распоряжение всаднику, державшему его лошадь, устроить бойцов группы на ночлег, а сам, взяв Рабцевича под руку и все еще не переставая удивляться встрече, повел его и заместителей в штаб.

В одной половине просторной хаты жили старенькая хозяйка да муж ее, в другой — комиссар Комар и командир отряда.

— Располагайтесь! — Герасим указал на скамейки, окружавшие большой дощатый стол, выскобленный до желтизны, и пошел на хозяйскую половину.

Горница была большая, светлая. В переднем углу висела икона, покрытая расшитым полотенцем, на стене — две большие, неумело раскрашенные фотографии мужчины и женщины, под ними — фотокарточка улыбающегося подростка; чуть ли не полстены, отделявшей хозяйские комнаты, занимала побеленная русская печь, от нее тянуло теплом, — должно быть, недавно стряпали, топили ее; у глухой стены стояли две накрытые одеялами кровати…

С шумом, задорно потирая руки и похлопывая, появился улыбающийся Комар.

— А ты, я вижу, хорошо устроился. Не боишься, что фашисты нагрянут? — усмешливо спросил Рабцевич.

— А чего их бояться, мы ж у себя. Вот они нас стали бояться, поняли: неодолим народ, если взялся за оружие. Ты это не хуже меня знаешь.

Вошла старушка в чистеньком шерстяном платье. От него густо пахло нафталином.

На столе появились миски, большой, пышущий жаром чугунок тушеной картошки с мясом, крынка молока, ломти хлеба.

— Кушайте! — с поклоном потчевала хозяйка.

Комар благодарно посмотрел на нее:

— У меня гость важный: друг. Сто лет не виделись.

«Да, — подумал Рабцевич, — не виделись мы давненько». Последний раз Комар был у него, когда Рабцевич возвратился из Испании и возглавил в своем родном Кировском районе отдел здравоохранения. У Комара кто-то заболел из родственников, ему срочно понадобилось редкое лекарство. Рабцевич достал. Договорились собраться семьями, даже день назначили. Но встретиться больше не довелось. В ноябре тридцать девятого, после воссоединения Западной Белоруссии с БССР, ЦК КП(б)Б направил Рабцевича в Брест, где он стал членом Временного управления города и заведующим отделом здравоохранения. В Западной Белоруссии шли революционные преобразования, Рабцевич национализировал больницы, поликлиники, аптеки, конфисковывал медикаменты у частных предпринимателей…

— Не будем терять времени, — весело проговорил Комар и стал раскладывать в миски картошку.

За дверью послышался шум, и в горницу ввалился бородатый мужик гигантского роста с руками молотобойца.

— Да что ж такое получается, Герасим Леонович? — заговорил с порога. — Гнать в шею такого завхоза надо, совсем о людях не думает…

Комар молча повернулся в его сторону.

—

У Захарова от сапог одни голенища остались, вместо подметок щепу подвязывает, а завхоз говорит, что нет обувки. Я сам видел у него новенькие сапожки. Куда их дел? Что ж, Захарову лапти, что ли, носить? — напирал вошедший.

— А это ты, Фрол Семеныч, здорово сказал! — рассмеялся Герасим. — Лапти по такой погоде в самый раз. И по болотам в них лазить очень даже удобно — вода вольется, выльется, и нога сухая. — Помедлил. — А сапог у него действительно нема: Василию-пулеметчику отдал — совсем хлопец оказался босой.

Не успела дверь за бородачом закрыться, прибежал юноша. На конопатом раскрасневшемся лице алмазной россыпью блестели капельки пота, в глазах — радостное удивление.

— Герасим Леонович, мы листовку все-таки написали. Почитайте. — И протянул комиссару листок.

Комар, медленно шевеля губами, прочитал, сверкнул глазами.

— Молодцы, хлопцы. Здорово! Перепишите десятка два и сегодня же ночью, как договорились, расклейте. Только на рожон не лезьте!

Когда за вылетевшим из горницы юношей захлопнулась дверь, Комар пояснил с улыбкой:

— Командир в отъезде, дак я верчусь, как бисов сын, — туды, сюды, все надо.

Только принялись за еду, как в дверь постучали и в горницу осторожно вошли и остановились у порога сразу десять человек — старики, старухи, женщины с детьми.

Белобородый старик, опершись на темную от времени еловую палку, глухо откашлялся.

— Да мы, Герасим Леонович, не к тебе… — Он замялся, переступил с ноги на ногу, отчего тихо скрипнула половица. — Тут кажут, у пришлых комиссаром немец. Так мы до него, не откажи глянуть…

— Ну и народ, уже все знают! — раскатисто засмеялся Комар. — Выходи, комиссар, коль народ тебя бачить пришел.

Линке, не зная, как себя вести, нехотя поднялся из-за стола. Он был по-юношески строен. И если бы не морщинки на лице и мешки под глазами, говорящие о пережитом, никто не поверил бы, что он всего на два года моложе Рабцевича.

Старик подступил к нему и, сузив выцветшие глаза, оглядел всего — от хромовых сапог до красноармейской фуражки.

— Гэта так, — старик вздохнул, — и все же немец. Чудно, немец иде против немцев.

— Я, папаша, не против немцев иду, я против фашистов. Вспомните, как у вас в гражданскую войну было: не русский против русского шел или белорус против белоруса, а рабочие и крестьяне — против помещиков и буржуев, — пояснил Линке.

И вновь крестьяне подивились: немец так чисто говорит по-русски, а главное, вместе с партизанами будет воевать.

До утра просидели Рабцевич с Комаром. Обо всем переговорили. Комар рассказал об обстановке в Кировском районе, где успешно действовали несколько партизанских отрядов. Несмотря на наличие в некоторых населенных пунктах (и прежде всего в самом Кировске) фашистских гарнизонов, на частые рейды карателей, хозяевами положения в районе являлись партизаны.

— Главная беда у нас в том, что нема взрывчатки и минеров, — признался Комар.

Рабцевич дружески похлопал его по плечу, успокоил: