За Маркса
Шрифт:
5. СТРУКТУРА С ДОМИНАНТОЙ: ПРОТИВОРЕЧИЕ И СВЕРХДЕТЕРМИНАЦИЯ
Неодинаковое отношение развития материального производства, например, к художественному… Но собственно трудный вопрос, который надлежит здесь разобрать, заключается в следующем: каким образом производственные отношения, как правовые отношения, вступают в неравное развитие.
К. Маркс. К критике политической экономии. Введение
Нам остается разобраться с наиболее существенным моментом этой практики: законом неравномерного развития противоречия. Поскольку Мао высказывает следующий чистый как заря тезис: «В мире нет ничего, развивающегося с абсолютной равномерностью».
Чтобы понять смысл и область применения этого «закона», касающегося не только (как часто думают) империализма, но «всего, что существует в мире», нужно вернуться к тем существенным для марксистского противоречия различениям, которые в любом сложном процессе выделяют главное противоречие, а в любом противоречии — главный аспект. Я подчеркиваю это «различение» только в качестве указания на сложность целого, говорящего о том, что для того, чтобы одно противоречие могло господствовать над другим, целое должно быть сложным. Теперь необходимо рассмотреть это господство не в качестве указания, но само по себе, а затем развернуть его импликации.
Тот факт, что одно противоречие господствует над другим, предполагает, что сложность, в которой оно фигурирует, является структурированным единством и что эта структура имплицирует отношение господства и подчинения между противоречиями. Действительно, господство одного противоречия над другим для марксизма не может быть фактом случайного распределения различных противоречий в той сумме, которую берут в качестве объекта. В этом сложном целом, которое «содержит в себе целый ряд противоречий», нельзя «обнаружить» одно противоречие, господствующее над другими, подобно тому как на трибуне стадиона можно обнаружить зрителя, на целую голову возвышающегося над остальными. Господство не есть простой и безразличный факт, оно есть факт, имеющий существенное значение для самой сложности. Именно поэтому сложность имплицирует господство в качестве существенного для нее: оно вписано в ее структуру. Таким образом, утверждать, что
104
Монизм. Ключевое понятие личной концепции Геккеля, великого немецкого биолога, механистического материалиста и мужественного участника антирелигиозной и антиклерикальной борьбы 1880–1910 гг. Геккель был чрезвычайно активным публицистом, автором «популярных», неоднократно переиздававшихся трудов и создателем «Лиги немецких монистов». Геккель считал религию «дуалистической» и противопоставлял ей «монизм». Будучи «монистом», он полагал, что существует не две субстанции (Бог и мир, дух или душа и материя), но лишь одна. Геккель думал, что эта Единственная Субстанция обладает двумя атрибутами (подобно тому как и субстанция Спинозы обладает двумя существенными атрибутами): материей и энергией. Все определения, как материальные, так и духовные, он считал модусами этой Субстанции, которая, по его мнению, «всесильна». Плеханов тоже развивал тему «монизма», которая, несомненно, обладала определенным сходством с теми механистическими тенденциями, из — за которых Ленин впоследствии подверг его столь резкой критике. Плеханов был более «последователен», чем Геккель: он признавал, что современный идеализм тоже был «монистическим» и объяснял все одной — единственной субстанцией, Духом. Он считал марксизм материалистическим монизмом (См. Плеханов, «К развитию монистического взгляда на историю»). Возможно, именно Плеханов несет ответственность за присутствие термина «монизм» в статьях Г. Бесса, Р. Гароди и Г. Мюри, как и за те фразы, в которых объявляется, что марксизм по своей сути «монистичен». Неточность этого идеологического понятия послужила причиной того, что Энгельс и Ленин подвергли его безоговорочному осуждению. Мои критики употребляют его порой в сильном (Мюри), порой же в более или менее слабом смысле; они противопоставляют его не дуализму, как это делали Геккель и Плеханов, но «плюрализму»; можно сказать, что в их текстах этот термин приобретает методологический, но при этом все же идеологический оттенок. Это понятие в марксизме лишено позитивного теоретического употребления, и в теоретическом отношении оно даже опасно. Оно может обладать только практической негативной ценностью, привлекая внимание к «плюрализму». Но оно не имеет никакой познавательной ценности. Если же мы станем приписывать ему такую ценность и делать исходя из нее теоретические выводы (Мюри), то мы подвергнем мысль Маркса серьезному искажению.
Этот принцип следует защищать со всей непреклонностью, чтобы не ввергнуть марксизм в те же самые заблуждения, от которых он нас освободил, т. е. чтобы не превратить его в такой тип мышления, для которого существует лишь одна — единственная модель единства: единство субстанции, сущности или акта; чтобы не ввергнуть его в заблуждения «механистического» материализма и идеализма сознания, похожие друг на друга как близнецы. Если же мы с чрезмерной поспешностью станем уподоблять структурированное единство сложного целого простому единству тотальности; если сложное целое мы будем считать чистым и простым развитием одной — единственной изначальной и простой сущности или субстанции, — тогда мы от Маркса в лучшем случае спустимся до ступени Гегеля, а в худшем — до ступени Геккеля! Но делая это, мы тем самым принесем в жертву именно то специфическое отличие, которое проводит черту между Марксом и Гегелем: то, которое радикально отделяет марксистский тип единства от гегелевского типа единства, или марксистскую тотальность от тотальности гегелевской. Сегодня существует большой спрос на понятие «тотальности»: ссылаясь на одно и то же слово, «тотальность», многие с чрезвычайной легкостью от Гегеля переходят к Марксу, а от Gestalt'a к Сартру и т. д. Слово остается тем же самым, но понятие претерпевает порой самые радикальные изменения. Но как только это понятие получает точное определение, терпимости приходит конец. И в самом деле, гегелевская «тотальность» — отнюдь не пластичное понятие, каким его себе представляют, напротив, это понятие, которое его теоретическая роль точно определяет и индивидуализирует. Марксистская тотальность, со своей стороны, столь же определенна и строга. Общим для этих двух «тотальностей» является только 1. Слово; 2. Некая расплывчатая концепция единства вещей; 3. Теоретические враги. Тем не менее, они по сути лишены всяких связей. Гегелевская тотальность есть отчужденное развитие простого единства, простого принципа, который сам является моментом развития Идеи: таким образом, она, строго говоря, есть феномен, само проявление этого простого принципа, который сохраняется во всех своих проявлениях, а значит, и в самом отчуждении, подготавливающем его восстановление. Здесь мы тоже отнюдь не имеем дела с понятиями, лишенными последствий. Поскольку это единство некой простой сущности, проявляющей себя в своем отчуждении, производит следующий результат: все конкретные различия, фигурирующие в гегелевской тотальности, включая и «сферы», заметные в этой тотальности (гражданское общество, государство, религия, философия и т. д.), все эти различия, как только они утверждены, тотчас же подвергаются отрицанию: поскольку они — не что иное, как «моменты» отчуждения внутреннего простого принципа тотальности, который осуществляет себя, отрицая отчужденные различия, которые он полагает; более того, все эти различия как элементы отчуждения — феномены — внутреннего простого принципа равным образом «безразличны», т. е. практически равны перед ним, а значит, равны и между собой, и как раз поэтому у Гегеля ни одно определенное противоречие не является доминирующим [105] . Это значит, что гегелевское целое обладает «духовным» единством, в котором все различия полагаются лишь для того, чтобы подвергнуться отрицанию, а значит, являются безразличными, в котором они никогда не существуют для себя, в котором они обладают всего лишь видимостью независимого существования и в котором они, всегда проявляя всего лишь единство простого внутреннего принципа, который в них отчуждается, практически равны между собой как отчужденные феномены этого принципа. Тем самым это значит, что гегелевская тотальность: 1) не реально, но лишь по видимости артикулирована в «сферах»; 2) что ее единством не является сама ее сложность, т. е. структура этой сложности; 3) что она поэтому лишена той структуры с доминантой, которая является абсолютным условием, позволяющим реальной сложности быть единством и реально быть объектом практики, стремящейся преобразовать эту структуру: практики политической. Не случайно, что гегелевская теория общественной тотальности никогда не послужила основой для политической деятельности, что не существовало и не может существовать гегелевской политики.
105
Не следует смешивать теорию самого Гегеля с Марксовыми суждениями о Гегеле. Сколь бы удивительным это ни могло показаться тем, кто знаком с Гегелем по суждениям Маркса, Гегель в своей теории общества отнюдь не является обратной стороной Маркса. «Духовный» принцип, конституирующий внутреннее единство исторической гегелевской тотальности, ни в коем случае не может уподобляться тому, что у Маркса фигурирует в качестве «экономической детерминации в конечном счете». У Гегеля нельзя обнаружить обратного принципа: детерминации в конечном счете со стороны Государства или Философии. Это Маркс говорит: в действительности гегелевская концепция сводится к тому, что идеология предстает в качестве движущего момента Истории, поскольку это идеологическая концепция. Но сам Гегель не говорит ничего подобного. Для него в обществе, в существующей тотальности нет детерминации в конечном счете. Гегелевская тотальность не объединяется посредством какой — то фундаментальной инстанции, существующей в ее пределах, она не объединена и не детерминирована посредством одной из своих «сфер», будь то политической, философской или религиозной. Для Гегеля принцип, объединяющий и детерминирующий общественную тотальность, — это отнюдь не та или иная «сфера» общества, но принцип, не имеющий ни привилегированного места, ни привилегированного тела в обществе, причем по той причине, что он присутствует во всех местах и во всех телах. Он — во всех определениях общества, экономических, политических, юридических и т. д… вплоть до самых духовных определений. Возьмем, к примеру, Рим: для Гегеля отнюдь не его идеология объединяет и детерминирует его, но «духовный» принцип (являющийся моментом развития Идеи), проявляющий себя во всех римских определениях, в экономике, политике, религии, праве и т. д. Этот принцип есть абстрактная юридическая личность. Это «духовный» принцип, лишь одним из многих проявлений которого является римское право. В современном мире это субъективность, которая является столь же универсальным принципом: субъективностью здесь является и экономика, и политика, и религия, и философия, и музыка, и т. д. Гегелевская тотальность общества такова, что ее принцип одновременно и имманентен, и трансцендентен ей, но как таковой он никогда не совпадает с какой — то определенной реальностью самого общества. Именно поэтому о гегелевской тотальности можно сказать, что она обладает единством «духовного» типа, в котором каждый элемент есть pars totalis, а видимые сферы суть всего лишь отчужденное и восстановленное разворачивание того же самого внутреннего принципа. Это значит, что тип единства гегелевской тотальности ни в коем случае нельзя отождествлять (пусть даже в качестве его противоположности) со структурой единства тотальности марксистской.
Но это еще не все. Если всякое противоречие есть противоречие сложного структурированного целого с доминантой, то невозможно иметь дела со сложным целым вне его противоречий, вне их отношения фундаментального неравенства. Другими словами, каждое противоречие, каждая существенная артикуляция структуры и общее отношение артикуляций в структуре с доминантой конституируют соответствующее число условий существования самого сложного целого. Этот тезис обладает первостепенной значимостью. Поскольку он означает, что структура целого, а значит, и «различие» между существенными противоречиями и их структурой с доминантой есть само существование целого; что «различие» противоречий (означающее, что имеется главное противоречие и т. д.; и что каждое противоречие имеет главный аспект) и условия существования сложного целого — одно и то же. А именно, этот тезис предполагает, что «второстепенные» противоречия не являются чистым феноменом «главного» противоречия, что главное не есть
106
Этот миф истока иллюстрирует «буржуазная» теория общественного договора, которая у Локка, например, дает определение экономической деятельности в природном состоянии, предшествующей (неважно, фактически или в принципе) своим юридическим и политическим условиям существования!
107
Наиболее удачное доказательство неизменности структуры с доминантой в мнимой циркулярности обусловливания Маркс дает нам во «Введении», анализируя тождество производства, потребления и распределения в процессе обмена. Вот пассаж, способный вызвать у читателя гегелевское головокружение: «…для гегельянца нет ничего проще, как отождествить производство и потребление» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 12, с. 720), но такое понимание было бы совершенно ошибочным. «Результат, к которому мы пришли, заключается не в том, что производство, распределение, обмен и потребление идентичны, а в том, что все они образуют собой части целого, различия внутри единства», в котором именно производство в его специфическом отличии является определяющим. «Определенное производство обусловливает, таким образом, определенное потребление, распределение, обмен и определенные отношения этих различных моментов друг к другу. Конечно, и производство в его односторонней форме определяется, со своей стороны, другими моментами» (там же, с. 725–726).
108
Не я дал жизнь этому понятию. Как я уже указывал, я заимствовал его у двух уже существующих дисциплин: лингвистики и психоанализа. В них оно обладает объективной диалектической «коннотацией», которая — в особенности в психоанализе — в формальном отношении достаточно сходна с содержанием, которое оно здесь обозначает, так что это заимствование не является произвольным. Для того чтобы обозначить новое уточнение, всегда необходимо новое слово. Разумеется, можно создать неологизм. Но можно и «импортировать» (как выражался Кант) достаточно сходное понятие, так что его одомашнивание (Кант) оказывается легким. Такое «породнение», кроме того, могло бы позволить нам приблизиться к реальности психоанализа.
Для того чтобы понять этот момент, обратимся сначала к одному достаточно знакомому понятию. Когда Ленин говорит, что «душа марксизма — это конкретный анализ конкретной ситуации»; когда Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин и Мао объявляют, что «все зависит от условий»; когда Ленин описывает «обстоятельства», характерные для России 1917 года, когда Маркс (и вся марксистская традиция) на бесчисленных примерах показывает, что в зависимости от ситуации господствующим является то одно, то другое противоречие и т. д., — все они ссылаются на понятие, которое может показаться эмпирическим: на те «условия», которые суть существующие условия, но в то же время суть условия существования рассматриваемого феномена. Между тем это понятие обладает для марксизма существенным значением именно потому, что оно не является эмпирическим, т. е. констатацией того, что существует… Напротив, это теоретическое понятие, обоснованное в самой сущности объекта: всегда — уже — данного сложного целого. В действительности эти условия суть не что иное, как само существование целого в определенный «момент», в «настоящий момент» политика, т. е. сложное отношение взаимных условий существования между артикуляциями структуры целого. Именно поэтому теоретически возможно и легитимно говорить об «условиях» как о том, что позволяет понять, что Революция, «стоящая на повестке дня», разражается и побеждает только здесь, в России, в Китае, на Кубе, в 1917, 1949, 1958 гг., а не где — то еще и не в другой «момент»; что революция, определяемая основным противоречием капитализма, не одержала победы до наступления Империализма, и победила в этих, благоприятных «условиях», которые были именно точками исторического разрыва, этими «наиболее слабыми звеньями»: не в Англии, Франции и Германии, но в «отсталой» (Ленин) России, в Китае и на Кубе (в бывших колониях, странах империалистической эксплуатации). Если теоретически позволительно говорить об условиях, не впадая в эмпиризм или в иррациональность «факта» и «случайности», то потому, что марксизм понимает «условия» в качестве (реального, конкретного, актуального) существования противоречий, конституирующих целое того или иного исторического процесса. Именно поэтому Ленин, ссылаясь на «условия, существующие в России», не впадал в эмпиризм: он анализировал само существование сложного целого процесса империализма в России в его «текущий момент».
Но если условия суть не что иное, как актуальное существование сложного целого, то они суть именно их противоречия, каждое из которых рефлектирует в себе органическое отношение, в которое оно вступает с другими в структуре с доминантой сложного целого. Дело в том, что каждое противоречие рефлектирует в себе (в своих специфических отношениях неравенства с другими противоречиями и в отношении специфического неравенства между двумя его аспектами) структуру с доминантой сложного целого, в котором оно существует, а значит, и актуальное существование этого целого, а значит, и свои актуальные «условия», поскольку оно с ними едино: поэтому, говоря о «существующих условиях», имеют в виду «условия существования» целого.
Нужно ли теперь возвращаться к Гегелю, чтобы показать, что у него «обстоятельства» или «условия» в конечном счете тоже суть всего лишь феномены, и поэтому обладают призрачным существованием, поскольку в той форме «случайности», которая была названа «существованием Необходимости», они никогда не выражают чего — то иного, кроме проявления движения Идеи; и как раз поэтому «условий» у Гегеля просто нет, поскольку под прикрытием простоты, развивающейся до сложности, речь идет о чистом внутреннем, внешнее которого есть всего лишь феномен. Что «отношение к природе», например, представляет собой для марксизма органическую составную часть «условий существования»; что оно является одним из терминов, причем главным, главного противоречия (производительные силы — производственные отношения); что как оно само, так и и его условия существования рефлектированы во «второстепенных» противоречиях целого и в их отношениях, что условия существования поэтому являются реальным абсолютным, всегда — уже — данным существования сложного целого, которое рефлектирует их в своей собственной структуре, — все это совершенно чуждо Гегелю, который в одно и то же время отвергает и сложное структурированное целое, и его условия существования, с самого начала опираясь на некое чистое простое внутреннее. Именно поэтому, например, отношение к природе, условие существования всякого человеческого общества играет у Гегеля роль некой случайной данности, «неорганического» климата, географии (Америка, этот силлогизм, чей средний термин — Панамский перешеек — невелик), роль знаменитого «таковы факты!» (так Гегель выражается, говоря о горных массивах), относящегося к материальной природе, которая должна быть «снята» (aufgehoben) Духом, являющимся ее «истиной»… Да, когда условия существования оказываются редуцированы до географической природы, они действительно предстают как сама случайность, которая будет впитана, подвергнута отрицанию и снята Духом, являющимся ее свободной необходимостью и уже существующим в Природе в форме той же случайности (в силу которой малый остров порождает великого человека!). Дело здесь в том, что условия существования, природные или исторические, для Гегеля никогда не являются чем — то иным, нежели случайностью, что они никак не детерминируют духовную тотальность общества: отсутствие условий (в неэмпирическом, неслучайном смысле слова) у Гегеля — то же самое, что и отсутствие структуры с доминантой, отсутствие главной детерминации и отсутствие той рефлексии условий в противоречии, которую представляет его «сверхдетерминация».
Если я делаю акцент на этой «рефлексии», которую я предложил назвать «сверхдетерминацией», то делаю я это по той причине, что чрезвычайно важно ее выделить, идентифицировать и дать ей имя, для того чтобы дать теоретическое объяснение ее реальности, признать которую заставляет нас как теоретическая, так и политическая практика марксизма. Попытаемся выделить очертания этого понятия. Сверхдетерминация обозначает в противоречии следующее существенное качество: рефлексию в самом противоречии его условий существования, т. е. его положения в структуре с доминантой сложного целого. Это «положение» отнюдь не является однозначным. Оно — не только «принципиальное» (du droit) положение (то, которое оно занимает в иерархии инстанций по отношению к определяющей инстанции: экономике общества), не сводится оно и к «фактическому» положению (является ли оно на рассматриваемой стадии развития господствующим или подчиненным); оно есть отношение этого фактического положения к этому принципиальному отношению, т. е. то самое отношение, которое превращает это фактическое положение в «вариацию» «инвариантной» структуры, структуры с доминантой.
Если это так, то следует признать, что противоречие прекращает быть однозначным (категории уже не имеют раз и навсегда зафиксированных роли и смысла), поскольку оно в себе, в самой своей сущности рефлектирует свое отношение к состоящей из неравных частей (inegalitaire) структуре сложного целого. Но следует также признать, что прекращая быть однозначным, оно не становится «многозначным», продуктом первой попавшейся эмпирической плюральности, оно не отдается на милость обстоятельств и «случайностей», оно не есть их чистое отражение, подобное душе поэта, сливающейся с пролетающим над головой облаком. Совсем напротив, прекращая быть однозначным, т. е. раз и навсегда определенным в своей роли и своей сущности, оно оказывается определенным структурированной сложностью, которая задает ему его роль, оно оказывается — да простят мне это жуткое слово! — структурно — сложно — неравным образом — определенным… Признаюсь, я бы предпочел более короткое слово: сверхдетерминированным.