За океан

Гамсун Кнут

Вдруг наверху со страшным шумом загрохотало что-то.

Треск, оглушающий грохот прокатился по кораблю. Мы чувствовали себя внезапно отброшенными, волна прорвалась по лестнице к нам вниз, со всех сторон поднялись крики.

Когда я, наконец, пришёл в себя, оказалось, что я лежу животом на лице жителя Гаугезунда; я быстро вскочил и стал искать кругом своего попутчика. Он был выброшен из своей койки и, как мёртвый, лежал, стиснув губы и сжав кулаки.

Когда я обратился к нему,

он ничего не отвечал. Когда же я поставил его на ноги и отвёл обратно на койку, то оказалось, что он не пострадал, падение ему нисколько не повредило.

— Всё это пустяки, — сказал он, — одним членом больше или меньше. Нет, но морская болезнь, морская болезнь!

Купец рычал мне над самым ухом:

— Вы посмотрите на Кристена, на Кристена посмотрите! Он стоит на коленях на своей койке и целует евангелие!

Ремесленники, два добрые друга, лежали на мокром полу, и вода катилась через них. Нежно обнявшись, они со слезами посылали сквозь ураган последнее прости своей родине.

Снова хлынула к нам бурная волна и понесла вниз по лестнице треснувшие куски дерева.

Купец позволил себе замечание, что теперь действительно начинает становиться мокро. И, обращаясь к господину Нике, голосу и манере которого он подражал, он сказал:

— Что такое смерть? Это просто конец всем великим идеям!

Услышав эти слова, господин Нике тотчас поспешил положить евангелие к себе под подушку и юркнул на свою койку, — так велико было его смущение.

Но, начиная с этого момента, буря стала постепенно стихать. На следующий день мы уже могли идти полным ходом, мой попутчик мог сидеть прямо на своей койке, а господину Нике стало гораздо лучше.

Через двенадцать часов после бури на лицах уже не было и следа пережитой тревоги и тихой покорности воле Божьей, которая ранее отражалась на них. Напротив, все набрасывались на котлы с едой с той жадностью, какой отличаются выздоровевшие от морской болезни.

Дождь, высокие волны и буря сопровождали нас всю дорогу, — погода, редкая в августе на Атлантическом океане. Когда, наконец, наступила погода, более соответствующая месту и времени, то некоторые из переселенцев были настолько горды, что не допускали никаких похвал погоде. Никогда ещё Господь Бог не оказывал благодеяния столь неблагодарным людям. Только страдавшие морской болезнью с благодарностью приветствовали перемену погоды.

Методист-проповедник стоял посреди корабля и пел свои духовные песни. Появилась толпа совсем новых лиц, люди, которые двенадцать-четырнадцать дней пролежали на койках, не будучи в силах даже поднять голову; они вдруг повылезали сюда с нижней палубы, бледные, исхудавшие, похожие на деревянные куклы.

Теперь усиливающаяся

жара давала нам понять, что мы приближаемся к американскому берегу. Вокруг нас зароились птицы незнакомого вида и с незнакомыми голосами; на горизонте во всех направлениях показались паруса и дымящиеся пароходные трубы. Вот направляется к нам какая-то барка и сигналом просит сообщить высоту, на которой мы находимся.

Гармоники, так давно лежавшие под спудом, вынимаются снова наружу, забыты все страдания, все тревоги, а методистский проповедник собрал вокруг себя небольшую группу людей, которые, стоя на коленях, благодарят Бога, спасшего им жизнь. К этому присоединяется пение повара в камбузе, который своими горшками подымает адский шум.

Корабль вымыт и прибран, лоцман взят на борт, пассажиры прогуливаются в своих лучших одеждах, а мой попутчик уже снова на ногах.

Наконец из моря вырисовывается Нью-Йорк — тяжёлый, многокрасочный, гигантский — Нью-Йорк. В свете затуманенного солнца появляется мраморно-белый и кирпично-красный город; на тысячах кораблей во всех направлениях, насколько охватывает глаз, реют флаги. Уже доносится к нам грохот цилиндров и колёс на фабриках, шум паровых молотов на верфях и безчисленных машин всякого рода, работающих своими гладкими членами из железа и стали.

Два господина с маленького пароходика входят к нам на борт. Это — санитарная полиция; мы, пассажиры нижней палубы, показываем им наши языки и даём пощупать наш пульс.

С другого пароходика снова вступают к нам на пароход два господина. Это — норвежский консул в Нью-Йорке и американский сыщик. Они ищут одного норвежца, некоего Оле Ольсена из Ризера, совершившего подделки векселей. Они находят его очень скоро, — его приметы слишком очевидны: он немного хромает, и на лице знаки оспы. В продолжение всего путешествия он держал себя тихо и скромно, и вот-вот он через несколько минут уже ступил бы на американскую почву и был бы спасён. И вдруг приходят эти двое и уводят его.

Я никогда не забуду его лица, этого обезображенного лица и полного безнадёжности вздрагивания в углу рта, когда консул читал ему приказ о его аресте.

Кристен Нике отошёл к сторонке и стоял на форштевне; он не мог прийти в себя от удивления, вызванного письмом, которое он нашёл в это утро в кармане своего сюртука и в котором заключалось порядочное количество крон, — да, да, кругленькая сумма в десятикронных билетах, — подарок для бедного семинариста. Он не мог понять, откуда взялся этот подарок, и меньше всего догадывался о том, что половина подаренной суммы исходила от его мучителя-купца.

Так мы медленно вошли в гавань Нью-Йорка.