За отцом
Шрифт:
— Куда ты? Ползи за насыпь.
Ваньке показалось, что все остановилось. Нет ни поля, ни рельс, ни месяца, только билось готовое выпрыгнуть из груди сердце. Звякнуло копыто о рельсу — почудился шум. Приподнялся, Степка уже стоял рядом.
— Садись!
Лошади переступали ногами, глядя скучливо на луну.
Ванька взобрался на скользкое седло, уцепился за повод, вместе с гривой. Степка стегнул лошадь. Она рванула в сторону, понесла. Топот отдавался в ушах, бежал следом. Неслись во весь дух. Степка, державшийся сзади, то и дело наезжал на Ваньку, стегал
Не видали ребята, как выскочили из будки два казака, пристегивая на ходу шашки, ругаясь друг на друга. Подскочили к лошадям и, обнаружив кражу, кинулись в сторону, прислушиваясь ухом к ночи. Услыхали угасающий топот. Опять ругались. Один, вскинув к плечу винтовку, уперся дрожащими пьяными ногами, выстрелил. Эхо метнулось по полю и угасло, перекатываясь по заглохшим балочкам и перелескам.
— Догнать надо.
Другой почесал за ухом, опустил ружье, протянул.
— Чорта ли… Теперь нельзя… нарвешься…
И оба ушли в сторожку, толкнув черного мужика ногами. Он перевалился на край лестницы, тяжело шлепнулся на землю.
— Скотина…
И в будке долго стоял шум, пьяный, крикливый говор. Потом открылось, звякнув, окно, высунулась лохматая голова и хрипло заорала:
— Ко-онь! Буйный! Буйный!
Прислушалась к тишине. И неожиданно метнулась опять в пасть окна.
В будке завыло все. Обрывками выбегало за окно:
— Хамье! Дьяволы! Моего коня! А-а!
Треснула под озлобленными руками дверь, выскочили на крыльцо — один-два-три, затрепались в лунном пятне под непрестанные хриплые крики:
— Сейчас штобы! Слышите! Изрублю в мясо!
Трое тянулись в струнку, один бегал, размахивая змеившейся шашкой. Потом подскочил к одному-другому — раз-раз! Хряско ударился кулак об откачивающиеся в сторону головы.
— Сотру с пылью! А-а!
Споткнулся на черный сверток, привалившийся к стенке, заплел ногами и чуть не упал. И, словно найдя выход напиравшей злобе, принялся крошить лежавшего шашкой. Исступленно рыча, ударял, не считая, пока двое торопливо вскочили в седла, взмахнули нагайками, трепнулись на углу будки и разослали по дремотному полю сбивчивый топот.
В сарайчике весело пропел петух.
Шло утро.
В эту ночь банды Мамонтова неожиданно повернули назад. Говорили после, что их здорово потрепали красные где-то, а может что и другое помешало им, только к утру казаки, как в воду канули — не было видно ни одного.
И перед рассветом пробежала по проводам телеграмма, посланная заспанным напуганным телеграфистом, остановившая все уходящие вглубь поезда.
На рассвете поезд, с которым ехал Захар Уткин, подошел к затихшей станции. Начальник станции подал матросу белый сверток, тот пробежал глазами строчки, сдвинул на затылок фуражку, угукнул:
— Здорово! Захар, читай!
Известие обежало поезд. Откуда-то повылезли заспанные красноармейцы, тянулись, чесались, разгоняя сладкий
Матрос собрал всех в кучу. Коротко распорядился.
— Выставить дозор на линию. Пулемет спрятать на случай.
И обернулся к Захару:
— Ты погляди пока, я поговорю по прямому проводу.
Поезд стоял сонный, на крыши вагонов, на рельсы упала седая пленка росы. Кучка красноармейцев вышла на станцию, и когда кончились последние стрелки, все спустились в канаву. Залегли на шинелях, глядя в сторону города на ряды поседевших под росой столбов.
Захар Уткин — в измятой кожаной фуражке — ходил по насыпи, разгоняя желание уснуть.
Красноармейцы тихо переговаривались, подняв воротники шинелей, сидели в кружок, как большие нахохлившиеся птицы.
Вдруг Захар остановился, вглядываясь в седую даль, и быстро сбежал к красноармейцам.
— Ну-ка, кто поглазастей, глянь!
Вскочили двое, звякнув винтовками. Что-то моталось по линии. Послышался топот. Красноармейцы, пригнувшись, напрягали глаза, — ничего не разобрать. Ясно: скачут на лошадях, быстро-быстро, но кто — не видно. Тревога легла всем на лица. У всех одна мысль — казаки. Быстро рассыпались в цепь. Пулеметчик залег рядом с пулеметом, вправив ленту.
— Без знака не стрелять!
И Захар лег рядом с красноармейцами на скате насыпи. Топот приближался. Теперь можно было разглядеть, что по шпалам бежали две лошади.
Ребята скакали рядом. Лошади фыркали, под седлами у них что-то ёкало, билось. Копыта звонко ударялись о шпалы. Гудели провода. Прямо перед ними над леском обозначалась красная полоска. Луна побледнела, поля стали серыми. Падала роса. Сзади остались три будки, ответившие гулом на пробежавший топот. Подъезжали к оврагу.
Степка все нахлестывал то ту, то другую лошадь поочередно. Ванька врос в седло, пригнулся, и у него бились стремена, — ноги коротки, недоставали. Не оборачиваясь, он спрашивал Степку, надувался, стараясь заглушить голосом топот:
— Не догоняют, Степа?
Тот обертывался назад и бодро от сознания безопасности кричал, постегивая лошадь и затягивая повода:
— Нету! А, голубка!
Потом, когда он еще раз обернулся, на лицо его упала тревога: сзади кто-то кричал и глухо бежал топот. Обернулся еще раз — стало ясно — нагоняют. Ваньке не сказал — не пугать чтоб пока. Еще пуще захлестал лошадей. Они дернулись, перешли в галоп, в ушах засвистал ветер. Топот сзади на минуту заглох, потом — опять. И Степка, повернувшись лицом назад, слушал, без останову хлестал лошадей. Подбадривал Ваньку:
— Держись, Ваня, крепче! Не упади!
Тот, стиснув зубы, еле слышно выдавливал:
— Н-нет… Держу-усь…
Отбежал взад овраг, поросший лесом. Рельсы изогнулись, уходя в гору к красноватой полоске, расползающейся вверх. Мелькнула еще будка, загудевшая вслед. Теперь уже топот был совсем ясный. Скакали быстро. И, еще раз повернувшись назад, Степка еле разглядел по извилине дороги что-то черное, приближающееся. Обернулся и Ванька:
— Догоняют, а, Степа?
Степка ударил по лошадям: