За тридцать тирских шекелей
Шрифт:
Они встретились глазами, и Трофимов увидел в них искорки. Не те, которые употребляются литераторами в метафорическом смысле, как проявление веселья или лукавства, а самые настоящие, огненные искры, словно внутри у него горел костер, стреляющий крапинками пламени…
«Да, это стопроцентный «носитель»! – подумал он. – И как ловко призывает терпимо относиться к мерзостям!»
– …Пьем за это, дорогой Иван Родионович? – веселый голос прорвался в затуманенное коньяком и размышлениями сознание.
– Конечно, Сергей Ильич! – отозвался Трофимов, понимая, что вступать сейчас в спор не время и не место.
Они выпили, и очередной графинчик
– Уже поздно, нам пора домой! – произнесла Лена и положила руку на плечо своему спутнику. – Вы меня проводите, Иван Родионович?
– Конечно! – с готовностью отозвался Трофимов, хотя в глубине души надсадно зудело беспокойство: уже двенадцать ночи, он никогда так не задерживался, тем более без предупреждения… Ну, ничего, проводит, и сразу домой! Сразу, сразу!
– Я вас довезу, у меня машина у входа! – торжественно объявил Афористов.
«Ну, тем более, – с облегчением подумал Иван Родионович. – Это ускорит мое возвращение!»
– А вдруг гаишники остановят? – все-таки остерег он профессора.
Наташа прыснула и глянула на него, как на полного дурака. Афористов тронул ее за руку и укоризненно сдвинул брови.
– Сотрудники госавтоинспекции очень сочувственно и внимательно относятся к представителям науки, – мягко объяснил он Ивану. – Они понимают сложность и важность нашей работы и всегда готовы прийти на помощь. Но сегодня они нам не встретятся.
Его слова сбылись полностью. Они совершенно беспрепятственно и с большим комфортом домчались до Лениного дома. Черная «Волга» с острым запахом новизны от кожаных сидений, летела быстро и плавно, как птица.
– Я салон переделал, двигатель помощней поставил, – небрежно пояснил Афористов, который вел машину левой рукой, а правой обнимал Наташу. – Так что ездить можно…
До Трофимова эти слова доходили, словно сквозь вату. Сладкую сахарную вату. Лена устроила на заднем кожаном сиденье такой дивертисмент, в котором он никогда ранее не участвовал, только видел один раз по закрытому каналу в парижской гостинице. Даже еще более бурный и неистовый. Может, так казалось оттого, что на этот раз у него был задействован не только канал визуального восприятия, но весь спектр ощущений: и осязание, и обоняние, и вкус, и слух… Девушка превратилась в Лакшми – многорукую индийскую богиню любви, которая обвилась вокруг него: ее руки одномоментно ласкали множество самых чувствительных мест неизбалованного трофимовского тела, а иногда было даже трудно разобрать – где ее руки, а где ноги…
Трофимов одновременно ощущал вкус коньяка на ее остром язычке и чувствовал его у себя в ухе вместе с возбуждающим нежным шепотом, от которого поднимались даже волосинки на спине, не говоря уже о верном дружке, никогда не попадавшем в такой оборот, но скорей жалевшем об упущенных возможностях, чем выражавшем недовольство новыми ощущениями… Иван одновременно вдыхал аромат тонких духов и естественные запахи тела, так ценимые опытными дон-жуанами: легкое благоухание девичьего пота, пробивающееся сквозь дезодорант и даже нежно украшающий его грубую тональность; притягательный мускусный душок, растворенный специальными благовониями, но справившийся с ними и рвущийся наружу… У Ивана оказалось тоже много рук, они гладили какие-то округлости, ныряли в какие-то складки, щелки, отверстия, преодолевали какие-то препятствия, срывали какие-то тонкие, почти воздушные завесы…
– Эй, ребята, вы там не заснули?! – подала голос отличница с переднего сиденья. –
– Наташенька, будь деликатней! – доброжелательно прогудел Афористов.
Трофимов пришел в себя. «Волга» стояла у облицованной гранитом пятиэтажки сталинской постройки.
– Приехали, выходим! – сказала Лена. – Сейчас, только туфли надену. Смотри, не забудь мои вещи…
– Какие?
– Вот какие! – она что-то сунула ему в руки. Уже в свете фонаря над подъездом он рассмотрел, что это: красный кружевной лифчик, узенькие красные трусики и колготки.
«Волга», посигналив, уехала.
– Как ты все это сняла? – удивился Иван.
– Я?! Ну, ты даешь, доцент! Лучше застегни брюки! И мне платье тоже… Пойдем, нам на второй этаж!
«У двери прощаюсь и ухожу, прощаюсь и ухожу», – как заклинание мысленно повторял Иван.
Квартира Лены выглядела гораздо респектабельней, чем можно было ожидать от жилища корреспондентки «Вечернего Ленинграда»: не коммуналка, не «гостинка» и не «хрущевка» – просторная двухкомнатка, с высокими потолками и большими окнами, к тому же обставленная массивной старой мебелью из сороковых годов.
Справа располагался черный кожаный диван с валиками, сняв которые можно спать, вытянувшись во весь рост, с высокой спинкой, на полочке которой стояли знаменитые семь фарфоровых слоников, приносящих счастье, и с десятком маленьких, расшитых кошачьими мордочками, красных атласных подушечек. Над ним всю стену занимала картина «Мишки в лесу» в золотой раме, рядом стоял прямоугольный стол с толстой раздвигающейся столешницей, покрытый тяжелой плюшевой скатертью вишневого цвета с кистями. На эту скатерть Трофимов и вывалил вещи, которые держал в руках. Белье Лены гармонировало со скатертью, и он подумал, что художник мог бы нарисовать оригинальный натюрморт. Стулья с высокими спинками вокруг стола напоминали троны, в углу стояло большое кресло, накрытое ковриком, с потолка свисал похожий на глубокий зонт красный абажур с бахромой. Тусклое красноватое освещение придавало обстановке интимность будуара.
– Не удивляйся, это съемная хатка, – сказала Лена, словно прочтя мысли гостя.
– Однако, аренда равна цене однушки на Петроградке…
Лена улыбнулась.
– Думаю, у отличницы Сергея Ильича жилье не хуже!
«Прощаюсь и ухожу, прощаюсь и ухожу» – Трофимов тяжело повалился на диван. Сил идти куда-то у него не было. Да и желания тоже, тем более что его почуявший богатое угощение дружок имел вполне определенные и далеко идущие планы. Иван закрыл глаза и почувствовал, что комната тут же закрутилась вокруг! Он поспешно вынырнул из темноты и, уставившись в стол, остановил вращение.
«Как бы меня не вырвало! – мелькнула вполне реальная мысль. – Надо выпить крепкого чаю!»
– Лена!
Но хозяйки видно не было. Только в ванной лилась вода.
«Значит, ухожу не прощаясь!» – подумал он, не двигаясь с места.
Через несколько минут шум воды прекратился, и в комнату вошла совершенно голая Лена. Трофимов замер. В своей жизни он повидал немало обнаженных женщин – десятки, а может, и сотни. Многочисленные варианты Психеи, Венеры-Афродиты, Елены Прекрасной, Ариадны, бесконечные ряды греческих и римских богинь и мифологических красавиц в самых различных позах: спящих, бодрствующих, купающихся, омывающих себе ноги… В Эрмитаже, Лувре, Дрезденской галерее и Мюнхенской пинакотеке; мраморных, бронзовых, изображенных красками на холстах…
Конец ознакомительного фрагмента.