За тридевять планет
Шрифт:
В то утро я проснулся в семь ноль-ноль. Быстренько вскочил с кровати, поразмялся и, выйдя во двор, стал возиться с двухпудовой гирей. Было тихо. Пахло укропом, полынью и еще чем-то терпким, чему и названия, кажется, не придумали. Во дворе копались куры. Одна из них — рябенькая, с хохолком на макушке — раза два спросила у своего кавалера: «Ты куда? Ты куда?» — и, не дождавшись ответа, умолкла. На заборе в самых живописных позах сидели огольцы, наблюдая, как я работаю.
Удивительная публика, эти огольцы! Казалось бы, что в том, что человек рано утром выходит
Так нет же, им обязательно надо сбиться в кучу, залезть на забор и, скаля зубы, следить за каждым движением этого человека. И не просто следить, а еще и отпускать всякие замечания.
— Двадцать-то раз поднимет, а тридцать, я думаю, кишка тонка.
— А вот и не тонка! Вот и не тонка!
И начинают считать:
— Десять… пятнадцать… двадцать… двадцать пять… тридцать… У-ух, здорово!
Ну, думаешь, все, теперь-то, убедившись, что кишка не тонка, они оставят тебя в покое. Как бы не так!
— А сорок два раза ни за что не поднимет!
— Сегодня не поднимет, а завтра, может, и поднимет.
— Почему завтра, а не сегодня?
— Все зависит от тренировок. Чем больше человек тренируется, тем он, выходит, сильнее.
Ну, не огольцы, а кандидаты наук!
Повозившись с гирей, сколько надо было, я почистил зубы, умылся с мылом, обтерся до пояса мокрым полотенцем (чтобы закалить нервную систему) и сел завтракать. Тетка Соня, помню, поджарила толстый кусок сала, предварительно разрезав его на ломтики, и вдобавок разбила в сковородку три яйца. Когда она разбивала яйца, поднялось такое шипение — хоть уши затыкай. Потом шипение мало-помалу приутихло и сковородка торжественно перекочевала из печки на стол.
— Ну-с, продолжим тренировки,- сказал я и придвинул сковородку поближе к себе.
Тут я должен поделиться с читателем одним важным наблюдением, а именно: пища для человека — что горючее для машины, без нее ни туды и ни сюды, как поется в популярной песне. Поэтому заправляться надо регулярно, желательно три раза в день, и по возможности сытно, плотно, основательно.
Мне лично тетка Соня делала яичницу из трех яиц на свином сале. Сала в зависимости от аппетита, но не слишком много. Граммов триста-четыреста, ну от силы пятьсот… Потом я выпивал кринку простокваши, а если простокваши не оказывалось, то полкринки обыкновенного молока, иногда — парного, и не спеша вылезал из-за стола.
В субботу и воскресенье к яичнице прибавлялись пресные блины — тонкие, как папиросная бумага, покрытые яичным желтком, точно глазурью, лоснящиеся от свежего, только что истопленного сливочного масла, и пирожки с творогом, маком, печенкой, рыбой, морковью и прочими дарами старухи Земли.
Вообще-то, замечу, наши женщины не обучены всяким кулинарным тонкостям и хитростям, все у них просто и ясно, зато ведь и питательно, дай бог! Возьмите те же блины, только что соскочившие со сковородки.
Их ведь едят не просто так — взял и в рот… Нет! Сперва на этот блин подуешь, чтоб он остыл немного, затем свернешь его вчетверо, как салфетку,
А пироги с рыбой! Казалось бы, что тут такого?
Очистил доброго — с рукавицу величиной — карася или, что тоже сойдет, порядочную щуку, разрезал на куски, ну посолил и поперчил, и заворачивай в тесто, как в ватное одеяло, а потом на противень да в печь.
Так нет! Хорошая хозяйка (а тетка Соня хозяйка, каких поискать) нашпигует это ватное одеяло еще и свиным салом, так что тесто, будучи в жаркой атмосфере, пропитывается и жиром, и рыбьим соком, и начинает распространять такие запахи, что у самого бесчувственного и то слюнки потекут.
Десятка полтора-два таких пирожков — и все, можешь отваливать от стола.
На завтрак у меня ушло минут двадцать, не больше. Разделавшись с яичницей и выпив кринку холодной, только что из погреба простокваши, я сказал: — Спасибо, тетя Соня,- и вернул ей пустую кринку.
— А что ж ты, а? Может, еще чего поел бы? — заохала тетка Соня, хотя, кроме яичницы и простокваши, у нее, кажется, больше ничего и не было. Середина недели — самое скучное время в этом смысле.
— Нет, спасибо, сыт и нос в табаке.
Я посидел ровно столько, сколько требуется, чтобы выкурить папиросу, и подался в РТМ. Обычно меня сопровождали огольцы — привяжутся, ну хоть ты что с ними делай! В этот раз огольцов что-то не было видно.
Наверное, и им надоело издеваться над человеком. Довольный, что никто не свистит вдогонку и не улюлюкает, я вышел за ворота, повернул не направо (если сразу в РТМ, то надо направо), а налево, прошел шагом до проулка, свернул в тот проулок и скоро очутился на задах, то есть за огородами. Здесь людей бывает мало, я чувствую себя свободнее и постепенно увеличиваю скорость.
II
Я обогнул деревню и стал пересекать площадь, чтобы сразу после этого выйти на финишную прямую, как вдруг, слышу, кто-то окликает:
— Эдя, привет! Что ж ты, узнавать перестал?
Гляжу, у колонки стоят Фрося и капитан Соколов — он как раз был в отпуске — и машут руками.
Впрочем, махал один капитан. Фрося делала вид, будто ничего не замечает, хотя, я-то знал это, буквально пожирала меня глазами.
— Привет! — Я подошел, поздоровался с капитаном. Тот ответил крепким рукопожатием.
Фрося улыбнулась, даже повела плечами, что она делает всякий раз, когда хочет привлечь к себе внимание, но я и глазом не моргнул. Меня интересовал капитан, летчик-истребитель, причастный к высшим сферам, как говорится. Кто-кто, а он-то должен знать, что там, в тех сферах, то есть на других планетах.
— Ты работай, братик, работай! — Фрося кивнула на пустые ведра.
— А что? Думаешь, слабо?
— Не слабо, а отвык небось. Это тебе не самолеты гонять!
Капитан принялся качать воду (у нас теперь воду качают), поглядывая то на небо, то на деревню, то на осколок озера, видневшийся в просвете меж соснами.