Шрифт:
Николай Гуданец
Забудь, прошу тебя...
– Тим, - сказал отец.
– Ты опять взялся за свое?
Он стоял со свечой в распахнутом окошке. При холодном трепетном свете его лицо казалось гипсовым.
В испуге мальчик отпрянул. Свисающие ветви ивы расступились и окутали его темным шелестом.
– Не прячься - я все видел. Поговорить надо, Тим. Ты слышишь?
– Да...
– отозвался мальчик.
– Давай сюда, сынок. Давай, пока не увидел никто. Не бойся, я тебя не трону.
Поколебавшись, Тим покинул
– Я же тебя просил, Тим, - начал он.
– Просил или нет?
Сын не отвечал.
– Ты не такой маленький, должен понимать. Зачем ты это делаешь?
Мальчик порывисто поднял голову. Набежавшие слезы блеснули в его глазах.
– Папа, но почему, почему?.. Я ведь не делаю ничего плохого... Никто даже не видел. Я осторожно, честное слово...
– Не увидели сейчас, так увидят потом, - возразил отец.
– Рано или поздно тебя заметят, и что тогда? Об этом ты подумал? Хочешь, чтобы тебя стороной обходили, чтоб дразнили, как дурачка Фаби, так, что ли? Подумай о нас с матерью. Как-никак, среди людей живем. Я не хочу, чтобы соседи показывали на нас пальцем.
Ночная бабочка трепетала под слабо озаренным потолком. Она мягко тыкалась в побелку, словно рука, накладывающая незримый шов. Потом по стремительной спирали спустилась к свече и заплясала вокруг нее, колебля язычок огня. Она порхала, сужая кольцо своего полета, и вдруг коснулась пламени. Раздался еле слышный треск, словно маленькую жизнь насекомого единым махом разорвали в клочки. Мгновение спустя обгоревшая бабочка лежала на столе, и ее лапки судорожно комкали воздух. Потом она затихла.
– Видишь?
– сказал отец.
– Видишь, что с ней стало? Но тебе-то разум дан, Тим. Ты должен понимать, что к чему. Вот вырастешь, станешь взрослым, надо будет обзаводиться своим домом, кормить семью. Кто тебе даст работу, если люди начнут обходить тебя стороной, как зачумленного?
– Я могу наняться в цирк, - прошептал мальчик.
– Этого еще не хватало!
– от возмущения отец вскочил.
– Все в нашем роду зарабатывали на жизнь честным трудом. И прадед твой, и дед, и отец. Я не хочу, чтобы ты стал ярмарочным трюкачом без роду и племени, без куска хлеба и без крыши над головой. Такого позора в моей семье не будет. А о матери ты подумал? Что, хочешь свести ее в могилу? Да? Я ведь ей ни полсловечка еще не сказал. А ну как она узнает?
Мальчик потупился. Его маленькое сердце выворачивалось наизнанку от горя и стыда.
Отец подошел к сыну и привлек к себе за плечи.
– Брось это дело, сынок, -
– Брось. Ни тебе от этого проку, ни нам чести. Ну пожалуйста. Забудь, что ты это можешь. Ради нас и ради себя. У тебя когда-нибудь будут дети. Ради них забудь об этом, пожалуйста, Тим. Поверь, так оно спокойнее. Потом ты сам поймешь, что я был прав.
Тим всхлипнул. Он ткнулся лицом в рубашку отца.
– Папа...
– прерывающимся голосом проговорил он.
– Папочка... Но... это так... здорово... Если бы ты знал, как это здорово...
На груди отца расплылось мокрое и горячее пятно. Он прижимал к себе сына и гладил его по голове, и все никак не мог проглотить квадратную судорогу в горле.
– Да я знаю, сынок. Знаю. Меня самого за это папаша ого-го как лупил... Двух раз с меня хватило, и больше в жизни не пробовал. Да потом и некогда было думать об этом. Вот так-то.
Мальчик отстранился в изумлении.
– Так ты... тоже?! И ты?
Отец кивнул.
– Да. И дед твой это умел, и прадед, и прапрадед. Все пошло с колдуна, который много лет назад жил в нашем городке. Твоя прапрапрабабка купила у него снадобье, чтобы ребенка родить здоровым, сильным и счастливым. Что за снадобье такое, не знаю. Никто не знает. С тех самых пор в нашем роду все и впрямь были крепкими на диво. А еще они умели ЭТО. Умели - и все тут.
Тим слушал с раскрытым ртом. Он смотрел на отца так, словно увидел его впервые.
– Прапрапрадед был умным человеком, - продолжал отец.
– Он строго-настрого приказал жене и сыну молчать. С тех пор так и повелось. Никто в городке не знает о нашем даре. Ни к чему он, Тим, поверь. С тех пор, как я его забросил, ни разу не пришлось мне пожалеть. Теперь уж разучился, поди...
Отец задумался. Лицо его стало непроницаемым и тихим, как бывает, когда зрение и слух человека обращаются внутрь него. Вдруг он приподнялся над полом и повис в воздухе.
– Нет, не разучился...
– пробормотал он и медленно, с опаской позволил себе опуститься.
– И ты совсем... ни разу... никогда...
Отец покачал головой.
– Нет. Даже мама не знает. Не говори ей, Тим. Не выдавай меня. Будь умницей.
Он обнял мальчика и потерся о его щеку носом.
– Спокойной ночи, сынок. И забудь об этом. Прошу тебя.
Он пошел к двери, обернулся, посмотрел на Тима. Казалось, он хотел что-то добавить, но передумал. Вышел и осторожно притворил дверь.
Мальчик распахнул окно и сел на подоконник. Пышная и свежая темнота обняла его. Запахи ночных цветов душистой радугой реяли над клумбой. Меж ветвей ивы крался тихий, как лепет, ветер. Звенели цикады. Звездное небо текло и дрожало, а спящий городок опрокидывался и все проваливался и проваливался в эту бездну, не достигая дна. Нежная прохлада забиралась под рубашку и тихонько шевелилась меж телом и тканью.