Забытое время
Шрифт:
Сохранить? Она чуть не рассмеялась над собой в голос. Настоящий миг ухмылялся ей в лицо, а она все равно невольно отворачивалась.
Закончилось всё стремительно. Джейни обдумывала произошедшее, заново проигрывала в голове, пока они бок о бок молча брели к гостинице, и его рука легко лежала на ее спине – то ли ласкала, то ли подталкивала вперед.
– Ну что ж, на этом все. – Он стоял у двери своего номера. – Приятно было с тобой пообщаться.
Лицо его изображало уместную нежность и серьезность, но Джейни чувствовала, как в нем уже поднимается упрямый ветер, и этот ветер гонит его не туда, куда дует ветер у нее в душе, и Джейни без всяких слов поняла, что у ее желания опутать, ухватиться нет ни малейших шансов перед лицом его нужды срочно слинять из коридора и
– А нам не надо… я не знаю, электронными адресами обменяться? Ты, кстати, в Нью-Йорк по делам не ездишь?
Она постаралась говорить легкомысленно, но взгляд его был печален. Джейни прикусила губу.
– Ну ладно тогда, – сказала она. Она справится. Раньше справлялась. Он наклонился и ее поцеловал – сухой мужнин поцелуй, и все равно отъял от нее крохотную частицу.
Его фамилии Джейни не знала. Это она сообразила уже потом. Зачем было узнавать его фамилию? Границы так ясны – едва ли нужно их описывать. Но уже потом она пожалела, что не знает фамилии, – не для свидетельства о рождении, не из желания отыскать его и усложнить ему жизнь, просто ради истории, чтобы со временем рассказать Ноа: «Однажды ночью я познакомилась с мужчиной, и то была прекраснейшая ночь на свете. А звали его…»
Джефф. Джефф Неведомочто.
А может, Джейни так и хотела. Может, так и планировала. Потому что Джеффа Неведомочто из Хьюстона никак не найти, и оттого Ноа привязан к Джейни крепче, безраздельно принадлежит ей.
Глава вторая
– Но еще не конец. – Такие слова непрошено выскочили изо рта у Джерома Андерсона, когда невролог объявила, что жизнь его с функциональной точки зрения подошла к финалу.
– Разумеется. Мистер Андерсон, это вовсе не смертный приговор.
Но он-то говорил не о жизни; он говорил о работе. Которая, если уж докапываться до сути, и есть его жизнь.
– Доктор Андерсон, – поправил он невролога. И постарался унять панику, глядя, как невролог по ту сторону стола суетится изящными руками, рассказывая ему о его заболевании.
Год после смерти жены все женщины, что попадались Андерсону, были Не Шейла – и дело с концом. Но сейчас он внезапно подмечал черты, какими обладают только живые женщины: как глаза невролога сочувственно увлажнились, как на вдохе и выдохе вверх-вниз ходят мягкие изгибы, еле различимые под белым халатом. Он видел, как ее черные волосы блестят от солнечного света, вдыхал антибактериальное мыло, перемешанное с чем-то легким, знакомым – цитрусовым запахом духов.
Внутри что-то зашевелилось, будто он пробуждался от долгой дремы. Сейчас? Серьезно? Что ж, никто не утверждал, будто разум устроен просто, да и тело тоже. А в сговоре они вполне способны на безобразия. Плодородная почва для исследовательской работы. Переживают ли сексуальное возбуждение пациенты перед лицом смерти или существенного ухудшения самочувствия? Надо отправить Кларку письмецо; Кларк проводит занятные исследования в области взаимодействия тела и разума. Назвать можно «Вопрос Эроса / Танатоса».
– Доктор Андерсон?
В кабинете раздавалось тиканье часов на столе, а еще дыхание, Андерсона и невролога.
– Доктор Андерсон. Вы понимаете, что я вам говорю?
Дыхание – слово вдыхает и выдыхает. Потеряв такое слово, потеряешь всё.
– Доктор…
– Понимаю ли я? Да, я понимаю – я не настолько болен. Пока что. Со всей очевидностью, я еще способен декодировать базовые синтаксические конструкции. – Голос ускользал из-под контроля, и Андерсон совладал с ним не без труда.
– Вам нехорошо?
Он пощупал себе пульс. Вроде нормально, но что-то не верится.
– Не одолжите стетоскоп?
– Что?
– Хочу проверить частоту сердцебиения. Выяснить, насколько мне хорошо. – Он улыбнулся – зачерпнул улыбку из своих тощающих ресурсов, и это не обошлось ему даром. – Прошу вас. Я сразу верну. – Он подмигнул. Да ну ее к черту. Все равно она с минуты на минуту вызовет психиатра. – Честно.
Невролог стащила стетоскоп с длинной шеи и протянула Андерсону.
Стетоскоп слабо пахнул этой вот женщиной. Теперь он вспомнил, отчего ему знакомы духи. Шейла пользовалась ими, когда они ходили ужинать в рестораны. Может, он сам ей и купил. Без понятия, что это за духи; Шейла всегда записывала, что нужно, и он исполнительно дарил ей запрошенное на Рождество и день рождения, а в подробности не вникал, поскольку думал о другом.
Частота пульса высоковата, хотя и ниже, чем он предполагал.
Шейла бы его высмеяла – «Ну хватит, кончай себя обследовать, лучше прочувствуй», – как она высмеяла его в брачную ночь (неужто сорок четыре года уже прошло?), когда Андерсон посреди соития засыпал ее вопросами – «А так тебе приятно, вот так? А вот так, здесь, неприятно?» – потому что жаждал узнать, что на нее действует, потому что любопытство подгоняло его не меньше, чем желание. И что тут плохого? Секс важен, как и смерть, но отчего же всем как будто по барабану и важных вопросов никто не задает? Кинси задавал, и Кюблер-Росс [4] (и он сам тоже – во всяком случае, пытался), но такие люди встречались редко и зачастую сталкивались с агрессией безмозглого, отсталого научного истеблишмента… «Брось, Джер, – прозвучал у него в голове голос Шейлы. – Брось, не надо».
4
Альфред Чарльз Кинси (1894–1956) – американский биолог, родоначальник сексологии, чьи работы стали предтечей сексуальной революции; автор новаторских «Отчетов Кинси» – монографий «Сексуальное поведение самца человека» (Sexual Behavior in the Human Male, 1948) и «Сексуальное поведение самки человека» (Sexual Behavior in the Human Female, 1953), написанных совместно с Уорделом Б. Помероем и др. Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) – американский психолог, занималась психологической помощью умирающим, позднее изучала парапсихологию и активно общалась с медиумами; автор книги «О смерти и умирании» (On Death and Dying, 1969), в которой описала «пять стадий принятия смерти» (отрицание, гнев, торг, депрессия, приятие).
Он бы должен был смутиться – невеста посмеялась над ним в брачную ночь, натуральный анекдот, – но смех ее лишь подтвердил, что Андерсон сделал мудрый выбор. Она смеялась, поскольку понимала, что он за зверь такой, принимала и его самого, и его жажду знаний, и весь этот человеческий мясной мешок причуд и изъянов.
– Доктор Андерсон.
Невролог вышла из-за стола, положила руку Андерсону на плечо. Много лет назад, когда он был ординатором и сообщал дурные вести, ему и в голову не приходило, сколь велика сила касания. Ногти слегка вдавились ему в кожу сквозь хлопковый рукав рубашки. Представив, что она вот-вот уберет руку, он вспотел и отстранился сам – резко дернулся и отметил, как она инстинктивно, испуганно нахмурилась, переваривая отвержение. Снова села за стол, и ее дипломы по бокам замерли стойкими солдатиками в своих латинских мундирах.
– Как вы? У вас есть вопросы?
Андерсон с усилием вернулся мыслью к тому, что врач ему говорила. К той секунде, когда она произнесла это слово – афазия. Слово – точно обворожительная девушка в летнем платьице, что кинжалом целит ему в сердце.
Афазия, от греческого слова «афатос», означающего «немой».
– Прогноз однозначный?
За дверью по коридору, позвякивая жидкостями в стекле, проехала тележка.
– Прогноз однозначный.
Наверняка следует задать и другие вопросы.