Зачем тебе алиби…
Шрифт:
— А вообще, мам, я собиралась уходить. Так что извини…
— Я подожду, когда ты вернешься, — предложила мать. — Хочешь, обед сготовлю?
— Нет, я приду поздно.
— Тебе же одиноко…
— Нет, — отрезала Анжелика.
Мать не стала настаивать. Когда Анжелика говорила «нет» таким тоном, спорить было бесполезно. Она разобрала сумку, сунула продукты в холодильник и ушла — разом постаревшая, выпустившая боевой пыл, грустная. Анжелика отдернула занавеску и посмотрела, как мать пересекает двор.
Сердце сжалось — сверху та выглядела маленькой, трогательной, жалкой. "Мне
Поздно. С этим я опоздала на много лет. Нам будет плохо вместе. Мы друг друга не поймем. Не знаю, что делать. Не знаю".
На сердце у нее было тяжело. Не развеселило даже зрелище девочек, играющих под окнами в «классики». Теперь там веселилась целая стайка в шортиках и расклешенных юбочках. Свою знакомую девочку, которая рисовала кривые «классики» и училась играть в полном одиночестве, Анжелика тоже узнала. Та сидела на бордюре, скрестив ноги в голубых джинсах, и смотрела на скачущих подруг. Она не играла. Ее никто не брал в пару. Такая неуклюжая напарница могла испортить все дело.
Девчонки скакали, изощряясь на все лады — по диагонали, задом-наперед, с закрытыми глазами, на левой ноге, хлопали себя ладонями по груди после каждого прыжка и удара по бите, даже ползали на корточках, при каждом ударе подпрыгивая, наподобие жаб. Анжелика смотрела на них с завистью, девочка на обочине тоже. «Вот, — подумала Анжелика, — она так сидит, совсем одна, а потом ей станет до того одиноко, что она выскочит замуж за первого попавшегося мужчину, который сломает ей жизнь…» Теперь, когда она думала о муже, угрызения совести ее не мучили. Возможно, последней каплей было вчерашнее известие о том, что величественная Ада Дмитриевна, вдова художника, была любовницей Игоря. Это было нелепо, смешно и удивительно. Так удивительно, что мало верилось. Но Анжелика поверила сразу и потеряла остатки уважения и к соседке, и к покойному мужу, да и ко всему миру в целом.
Снова зазвонил телефон. В трубке раздавался убитый голос Саши:
— Надеюсь, у тебя дела лучше, чем у меня.
— В чем дело?
— Ленку забрали.
В глазах у нее потемнело. Она некоторое время ловила воздух распахнутым ртом, потом наконец собралась с силами и выдавила:
— Господи, за что?
— Как это — за что? — Голос у него звучал недоверчиво. — Ты меня вообще слушаешь? Я же тебе говорю — ее увезли в больницу.
— Первый раз слышу! Я думала — в милицию!
— За что?! — в свою очередь воскликнул он.
— Вот и я удивилась… А что с ней такое? Нервный срыв, что ли?
— Да, но это не главное. Срыв я бы еще пережил. Она наглоталась таблеток.
— Ленка?! — изумилась она. — Сознательно наглоталась?
— А ты думаешь — случайно?! По рассеянности выпила две упаковки снотворного?! Прихожу домой вчера вечером от тебя, гляжу — она лежит в постели, глаза закрыты, дышит тихо. Я успокоился — хоть уснула. Знаешь, я за нее боялся в последнее время. Ей вся эта история тяжело далась!
— Почему-то тяжелее, чем мне и тебе, — проворчала Анжелика. — А ведь она ему никто! Когда она начинала закатывать нам сцены или падать в свои обмороки, мне казалось,
— Но она это делала не специально.. — уныло возразил он. — Лена не такой человек. Я всегда считал ее более выносливой… Во всяком случае, ломать комедию она бы не стала. Ей действительно было плохо, а мы не понимали… К утру до меня дошло, что спит она как-то чересчур спокойно, не вздыхает, не ворочается. А в последнее время у нее был такой нервный сон! Смотрю на стол — там пустой стакан, бутылка воды рядом и бумажки. Я сперва внимания не обратил, а тут стал рассматривать. И обнаружил, что все это от снотворного. Стал ее толкать — не просыпается. Но сердце еще прослушивалось, только так тихо, жутко… Я вызвал «скорую», ее увезли…
— И как она?
— Сделали промывание, но она без сознания. Я только что из больницы… Не могу понять, что случилось.
— Она тебе все объяснит, когда выйдет.
— Сомневаюсь, что она захочет что-то объяснять… Знаешь, я был свиньей.
— Представь, я только что думала то же самое о себе! — вздохнула Анжелика.
— И потом, меня беспокоит то, что это привлечет внимание милиции. Как ты думаешь — ведь привлечет? Все же покушение на самоубийство…
— В свете того, что убили Игоря, может, и привлечет… Слишком много смертей на одну семью, пусть и недружную…
— Типун тебе на язык, она не умерла! — испугался Саша. — Жаль, что не написала записки… Не знаю, что в милиции говорить… Хочется куда-нибудь пойти… Ты не хочешь развеяться? Я все равно ей не помогу, а сам могу свихнуться в этой квартире, рядом с этой постелью!
— Выбрось постель и купи новую, — посоветовала она. — Деньги теперь у тебя есть. И вообще, что это вы, мужики, такие нытики?!
— Кто — все?
— Ты и Юра.
— А он не заходил?
— Я ему не открою, если зайдет. Он от меня бегал, когда надо было показания давать, теперь я от него побегаю.
— Лика…
— Да ничего с ним не случится! С этой бальзаковской женщиной тоже!
— Слушай, — спросил он почти заискивающе, — а ты не хочешь нынче вечером наведаться на «Александр Блок»? В этом месте у меня не то что грустные мысли пропадают, но и вообще всякие…
Анжелика подскочила:
— Ну, ты!
Ничего более красноречивого она сказать не смогла, но Саша все понял:
— Поеду один. Не думал, что ты станешь такая правильная. С чего бы это?
Она бросила трубку. «Все рехнулись! Ленка, Саша, Юра, его мамаша и я за компанию! Если так дальше пойдет, в конце концов соберемся и пойдем признаваться, что Игоря укокошили мы!»
Телефон зазвонил снова, она с ненавистью взглянула на него и решила выдержать характер. Когда подняла трубку, там были только гудки. Анжелика отправилась на кухню и сварила себе кофе.
Когда она сидела за столом и дула в свою чашку, снова раздался звонок. Кофе выплеснулся на столешницу. Анжелика встала и направилась к телефону в твердой решимости задать Саше трепку.
Но это был не Саша.
То был низкий голос, принадлежавший неизвестной молодой женщине, так любезно предложившей алиби. Женщина, как и в первый раз, сразу взяла инициативу в свои руки.