Задание
Шрифт:
— Монтажником-то зачем?
— Нужны технические знания. Знал бы я сопротивление материалов — догадался бы сегодня, что пуля бачок пробьет.
Их разговор слушали. Ирка вдруг вклинилась:
— Про Валентину-то с ребенком забыли?
— Да, у нас есть дела, — встрепенулся Леденцов, готовый расцеловать Ирку за ее добрую память.
— Какие? — спросил Грэг Леденцов стал перечислять:
— Валентине помочь. Сходить на концерт «Плазмы». По-моему, надо посетить того отличника, стоявшего на коленях. Отметить Ирин день рождения… — И, увидев, что капитан понес на кухню посуду, добавил: —
Ребята согласно кивнули. Лишь избитое тело да чугунная усталость помешали Леденцову крикнуть от радости или всхлипнуть: шатровые приняли все дела. Лейтенант знал, что мороки с ребятами будет еще много, он еще повсхлипывает… Но главный шаг сделан.
— Ирка, ты скоро заржешь, — предупредил Грэг.
— Чего?
— Печенье-то овсяное.
На тахте вновь зазвонил оранжевый телефон. Теперь ребята насторожились: они уже знали, что мог значить телефонный звонок в этой квартире. Но Петельников взял трубку спокойно, веря в порядочность судьбы, которая не станет посылать второе происшествие на дню.
— Вадим Александрович? — спросил грустный женский голос.
— Да, Людмила Николаевна, я вас сразу узнал. Ваш оболтус здесь.
— Вадим Александрович, я согласна, пусть он работает в милиции…
Петельников помолчал, не зная, что ответить.
— Вадим Александрович, пусть служит в органах, только не позволяйте ему жениться!
— Людмила Николаевна, если найдет достойную…
— Он уже нашел…
Капитан уязвленно помолчал, не ждавший такой скрытности от Леденцова.
— И кто же она?
— Ирина… с губой.
— Вы ошибаетесь, — рассмеялся Петельников.
— Завтра Боря меня с ней знакомит…
Людмила Николаевна заплакала. Капитан глянул на Леденцова, кормившего Ирку овсяным печеньем. И здравый смысл подсказал… Верный и откровенный его младший рыжий друг мог испугаться сказать правду.
— Людмила Николаевна, не плачьте. Все это не так…
— А как?
— Женитьба не совсем настоящая, в оперативных целях, — почти шепотом сказал Петельников.
— Вы приказали? — вспомнила она историю с опьянением сына.
— Приказал, — решительно согласился капитан, намереваясь завтра отменить эту женитьбу, чего бы ему это ни стоило.
— Но они намереваются идти в ЗАГС…
— Не страшно.
— Как же не страшно? Ведь их же распишут!
— Людмила Николаевна, там тоже наши люди, — брякнул он, лишь бы ее успокоить.
34
Субботний день выдался таким ясным и теплым, что горожане, готовые к холодам, сняли осенние куртки, распахнули чуть было не запечатанные окна и вышли на улицы. Солнце, которое летом жарило город, сейчас своими низкими лучами, казалось, просвечивает дома насквозь, как и уцелевшие на деревьях желтые листья Лето не хотело уходить, да зима его и не торопила.
Леденцов полулежал на диване с пачкой журналов, скопленных за месяц. Людмила Николаевна сидела в кресле. В углу тихонько играл магнитофон: мужчина и женщина ненавязчиво пели о горной лаванде, отчего казалось, что из растворенного окна слабо тянет душистым ветерком.
Они ждали Ирину Иванову.
— Юморная история, —
Людмила Николаевна не ответила. Она почти час сидела в его комнате, раздирая немотой леденцовскую душу. Причесанная, одетая, готовая встретить гостью, но молчавшая, как царевна-несмеяна. Он встал, подошел к магнитофону и ткнул в переключатель дорожек — комнату взорвал рок-н-ролл, разметав всякое молчание, неловкость и сладкую осень за окном.
— Вадим Александрович обещал тебя отговорить, — вдруг сказала она.
— Мама, меня уже никто не отговорит. — Леденцов убавил звук.
— Боря, она тебе не пара…
— Знаю.
— Вы абсолютно разные люди…
— Знаю, — повысил он слегка голос.
— Ты ее не любишь.
— А этого я не знаю. — Его голос еще покрепчал.
— Ты будешь с ней несчастен.
— Знаю, черт возьми! — крикнул он, вырубая магнитофон.
— Тогда зачем? — крикнула и она.
— Надо!
Леденцов пробежался по комнате. Ему захотелось выскочить в ванную и стать под ледяной душ. От громкого ли крика, от резкой ли беготни все тело просверлила накатившая вдруг боль вроде зубной. Его кувырки давали себя знать, как старые раны в непогоду. Он старчески крякнул и потер бок. И увидел мамино лицо, поразившее его белой тоской. Кто это выдумал, что правда одна? Сколько людей на земле… Около пяти миллиардов? Столько и правд. Ему надо жениться на Ирке-губе — в этом его правда. Сын делает опрометчивый шаг — в этом ее правда. Две правды.
Леденцов подошел к креслу, сел на пол и взял ее бессильную руку.
— Мама, ты же сама сказала, что любовь — это жалость.
— Я сказала, что любовь не бывает без жалости…
— А мне Ирку очень жалко.
— Боря, одной жалости мало Мы жалеем стариков, детей, животных…
Людмила Николаевна не договорила, поняв всю бесполезность своих доводов. Она погрузила пальцы в его вечно рыжие, вечно перепутанные волосы. Леденцов гладил материнскую руку, и ему казалось, что он двенадцатилетний, что его излупили подворотные мальчишки, что он опять плачет… И он бы поплакал, ибо это единственное в мире место и единственный в мире человек, у ног которого можно поплакать даже оперуполномоченному уголовного розыска; он поплакал бы — ну хотя бы задним числом — за вчерашние нечеловеческие усилия и смертельную гонку; он поплакал бы просто так, как ее ребенок… Но она могла подумать, что он льет слезы из-за этой женитьбы.
— Боря, она будет жить… у нас? — неуверенно спросила Людмила Николаевна.
— Вообще-то… Гм… Возможно.
— Она же… курит?
— Ну, иногда.
— Ты говорил, что и пьет…
— Только за компанию.
— К ней будут ходить ее приятели? Какой-то Бледный, Шиндорга…
— Не исключено.
— Боря, что же здесь будет? Как ее… «хаза»?
В передней заиграл мелодичный звонок — это пришла Ирка. Леденцов вскочил и бросился открывать дверь.
Но на пороге стояла другая девушка…