Задание
Шрифт:
Леденцов заправски сорвал полиэтиленовую пробку, сел на скамейку, расставил ноги, оглядел выжидательные лица и запрокинул голову. Теплая жидкость, чуть пахнущая какими-то ягодами и гнильцой, ненужно потекла в желудок. Тот не принимал ее, хотел сократиться и бросить вино вверх, обратно, но Леденцов зажал этот позыв и пил, пил, клацая зубами о стекло и стараясь не задохнуться. Наконец вино иссякло. Он потряс емкость, добирая запоздалую струйку, глубоко вздохнул и бросил посуду под лавку. Ему показалось, что ребята тоже вздохнули.
— Не слабак, — решил Артист.
— Дозу взять умеет, — согласился
— А нам для расслабона? — капризно проныла Ирка.
Извлеклась еще одна бутылка и пошла по кругу, Леденцова уже минуя. За ней вторая. Каждый делал несколько глотков, передавал бутылку и до ее возвращения торопливо пыхтел сигаретой.
Леденцов посмотрел на купол. Он почему-то начал растягиваться и опадать, будто его неудачно надували. Обрадованные солнечные звездочки принялись играть друг с другом в какую-то мерцающую, мерцательную чехарду. А звездочка в самой маковке, крупная, уже целая звезда величиной с карманное зеркальце, нахально уставилась в больную переносицу. Он подмигнул ей, в ответ она прошлась по его лицу солнечным зайчиком.
— Старики… Так и живете? — спросил Леденцов, стараясь отринуть свое безмятежное состояние.
— А как живем? — лениво удивился Шиндорга.
— Скучно. Пьете вот…
— Работать нам можно? Можно. А выпить нельзя?
— Вы еще неокрепшие.
— Покрепче тебя, — отрезал Бледный.
— Почему это скучно? — не согласился Артист, берясь за гитару.
Он бросил на пол сигарету, тронул струны и запел грустным и неслабым баритоном, неожиданным для его узкой груди:
Я пройду по Неве,По гранитной земле.Света нет, только дождь,Ну а солнца не ждешь.Вместо солнца блеститКрасный мокрый гранит,И игла помогает ему,Солнце им ни к чему.Я иду по мосту,Сфинкс стоит на посту.Мокрый нос, мокрый хвост.В Ленинграде он гость.Помнишь, каменный зверь,Как в пустыне горел,От лучей и жары пламенея?..А теперь у тебя пневмония.— Чьи слова? — спросил Леденцов.
— Все его — и слова, и музыка. — Ирка потрепала Артиста по раскидистым волосам.
— Душевно поешь, — похвалил Леденцов.
В узком проходе появилось острое лицо мальчишки — он заглядывал, как в расщелину.
— Юрка, заползай! — поманил Шиндорга.
Мальчишка опасливо, как в ту же расщелину, ступил в Шатер: любопытство пересилило. Его глазки зыркали по круглому полумраку, впитывая иную, запретную жизнь.
— Дозу возьмешь? — спросил Бледный.
— Какую дозу?
— Допинга…
Мальчишка пожал плечами, не зная, хочет ли он взять дозу и что такое допинг. Но глаза радостно ждали небывалого.
— Хлебни, — отечески посоветовал Бледный, протягивая ополовиненную бутылку.
— Зачем? Ребенок еще, — жестко бросил Леденцов.
— Ничего, мужиком вырастет.
Леденцов встал. Оперативно-воспитательная
Сейчас он выбьет бутылку из тонкой руки мальчишки, швырнет наземь Бледного и вызовет машину…
Но бутылку выбила другая рука, которая вроде бы повисла в беседке самостоятельно, без человека. Уж только вслед за ударом они увидели женщину, стоявшую в листвяном проеме входа. Она размахнулась еще раз, отвесила мальчишке выстрельную пощечину, выволокла его из Шатра и бросила через плечо:
— Подонки!
— Что она так? — облегченно спросил Леденцов.
— Не доверяет нам, — буркнула Ирка.
— Почему?
— А ты нам доверяешь? — вдруг спросил Бледный.
— Само собой.
— А мы тебе пока не доверяем.
— Это с чего? — постарался обидеться Леденцов.
— Нужна проверочка.
— Я вроде бы проверенный…
— Нужна настоящая проверка. Приходи завтра.
Леденцов молча оглядел каждого. Неужели подозревают? Ребята молчали, будто так и надо.
Выходит, что атаманом тут Бледный? Не Ирка? Разумеется, в таких группах лишь сила да наглость в цене.
— Не скисай, Желток, — посочувствовала Ирка. — Мы любого проверяем.
— Разбегаемся, — предложил Бледный. — Эта тетка может капнуть в милицию.
Артист запел под гитару:
Бежит вина живой потокЧасами, днями и годами.Безжалостен коварный сок,Которым захлебнемся сами.7
Многотонное чудище, что-то среднее меж китом и осьминогом, копошилось в серой воде. Хотело вылезти по каменным ступенькам на берег. Да не одно, а вместе с другими, которые поменьше, но со свинячими хвостиками.
— Это… кто? — спросил Леденцов у проходившего парня.
— Катер с лодками, — улыбнулся он.
Леденцов пошел дальше, ставя ноги осторожно, будто не верил крепости гранита.
Набережная с чего-то разыгралась. Золотой купол собора покрылся волнами, как сморщился. Фонари стояли шатко, тоже сомневались в надежности гранита. Деревья росли криво. Далекий шпиль, обычно ровненький, будто аршин проглотил, сегодня, видно, этот аршин не проглотил, а ввинтился в потемневшее небо штопором. Автомобили — и смех и грех — наподдавали друг другу, точно в хоккей играли; одна шустрая легковушка столкнулась с автобусом, въехала в него и сзади выскочила.
Леденцов стал и остервенело потряс головой, чтобы уложить мысли в обычный порядок. Какая-то старушка тоже остановилась с завороженным любопытством.
— Чем могу быть полезен, гражданка?
— Ты сейчас вовсе бесполезный, поскольку труп.
— Гражданка, выбирайте выражения, — строго попросил Леденцов.
— Труп, только тепленький. Шел бы ты домой.
— Домой и иду.
Ему казалось, что он неестественно раздвоился: тело вот оно, шагает по набережной, а сознание отлетело, парит рядом птичкой, наблюдает за телом и ухмыляется, поскольку никогда это тело таким не видело. Тепленький труп. Леденцов пощупал лоб — даже горяченький.