Загадай число
Шрифт:
— Он редко задает вопросы, если у него уже нет ответа. Поделись с нами, Джек.
Хардвик несколько секунд тер лицо руками — это был еще один тик, который страшно раздражал Гурни, когда они работали над расследованием дела матере- и отцеубийцы Пиггерта.
— Если посмотреть на самую главную черту, присущую всем жертвам хотя бы в прошлом, — черту, о которой говорится в стихах с угрозой, — то можно предположить, что их имена были в списке алкоголиков. — Он помолчал. — Вопрос в том, что это мог быть за список.
— Список членов «Анонимных алкоголиков»? — предположил Блатт.
Хардвик
— Такого не существует. Они всерьез относятся к анонимности, по крайней мере официально.
— Может быть, список, составленный из каких-то официальных данных? — предположил Клайн. — Аресты, связанные с алкоголем, судебные разбирательства?..
— Такой список можно было бы составить, но как минимум две наших жертвы в нем не значились бы. Меллери никогда не арестовывали. Священника-педофила арестовывали, но арест касался совращения малолетнего — алкоголь там не фигурировал. Однако бостонский детектив рассказывал мне, что святой отец позже сумел снять с себя это обвинение, решив покаяться в меньшем грехе: он свалил свое поведение на пьянство и согласился пройти курс реабилитации.
— Это мог быть список пациентов реабилитационных центров?
— Возможно, — сказал Хардвик, растирая лицо с такой яростью, что было понятно, что это невозможно.
— Давайте рассмотрим этот вариант.
— Да легко, — отозвался Хардвик, и его хамский тон создал неловкое молчание, которое нарушил Гурни:
— Я пытался понять, есть ли какой-то общий территориальный признак у жертв, и рассматривал вариант с реабилитацией. К сожалению, это завело меня в тупик. Альберт Шмитт провел двадцать восемь дней в реабилитационном центре в Бронксе пять лет назад, а Меллери провел двадцать восемь дней в центре в Квинсе пятнадцать лет назад. Ни один из этих центров не проводит долгосрочной терапии, а значит, священник был в каком-то третьем центре. Так что даже если наш убийца работал в одном из этих центров и имел доступ к спискам пациентов, в этих списках значилось бы имя только одной из жертв.
Родригес развернулся на стуле и обратился к Гурни:
— Ваша теория полагается на существование гигантского списка — пять тысяч имен, может быть, десять тысяч, Вигг, кажется, даже говорила про пятнадцать, — цифра все время меняется! Такого списка просто не могло быть. И к чему мы пришли?
— Терпение, капитан, — мягко произнес Гурни. — Я бы не сказал, что такого списка не могло быть, просто мы еще не поняли, что это за список. Похоже, я больше верю в ваши возможности, чем вы сами.
Родригес покраснел:
— Верите в мои возможности? Это вы о чем?
— Правильно ли я понимаю, что в тот или иной момент все жертвы были на реабилитации? — спросила Вигг, не обращая внимания на выпад капитана.
— Я не знаю насчет Карча, — сказал Гурни, который был только рад вернуться к теме. — Но я бы не удивился.
Хардвик подхватил:
— Детектив из Созертона присылал нам его дело. Это был портрет настоящего придурка. Хулиганство, домогательства, шатался пьяный в публичных местах, буянил, сыпал угрозами, угрожал кому-то оружием, приставал к женщинам, водил машину в нетрезвом состоянии, несколько раз сидел в окружной тюрьме.
Родригес отъехал на стуле от стола.
— Если жертвы не встречались в одном и том же центре и вообще не были в одном и том же центре даже в разное время, какая нам разница, проходили они реабилитацию или нет? Половина безработных лентяев и так называемых творческих личностей в мире в наши дни проходят реабилитацию. Это классическая обдираловка налогоплательщиков. О чем это нам говорит, если даже они все и проходили чертову реабилитацию? Что кому-то их за это хотелось убить? Вряд ли. Что они были алкоголиками? Мы это и так знали!
Гурни заметил, что ярость стала его обычной реакцией, она перебрасывалась с темы на тему, как пожар.
Вигг, которой адресовалась эта тирада, никак на нее не отреагировала.
— Детектив Гурни говорил, что все жертвы, по-видимому, связаны каким-то еще образом, помимо алкоголизма. Я полагаю, что реабилитационный центр мог бы быть связующим звеном или частью такого звена.
Родригес брезгливо рассмеялся:
— Мог быть то, мог быть се. Сегодня постоянно звучат слова «возможно», «предположим», но никаких реальных зацепок я не вижу.
Клайн выглядел расстроенным.
— Давай, Бекка, скажи нам, что ты думаешь. Мы на верном пути?
— Это сложный вопрос. Не знаю, с чего и начать.
— Я упрощу тебе задачу. Ты согласна с теорией Гурни? Да или нет?
— Да, согласна. То, как он описал терзания Меллери из-за записок, — я верю, что это может быть запланированной частью ритуала убийства.
— Но ты, мне кажется, все же в чем-то сомневаешься.
— Дело не в этом. Просто… это уникальный подход. Мучить жертву — достаточно частая составляющая поведения серийного убийцы, но я никогда не сталкивалась с тем, чтобы это происходило на расстоянии, так методично и хладнокровно. Обычно мучение жертвы подразумевает физическое воздействие, благодаря которому убийца чувствует свою власть. Однако в нашем случае мучитель воздействовал на сознание жертвы.
Родригес наклонился к ней:
— Вы хотите сказать, что это не совпадает с паттерном серийного убийцы? — Его тон напоминал адвоката, нападающего на враждебно настроенного свидетеля.
— Нет. Паттерн понятный. Я просто говорю, что у него свой уникальный способ этот паттерн реализовывать. Большинство серийных убийц отличаются высоким интеллектом. Некоторые — очень высоким. Наш убийца, возможно, и вовсе не знает себе подобных.
— Хотите сказать, что он умнее нас?
— Я этого не говорила, — невинно произнесла Холденфилд, — но вы, скорее всего, правы.
— В самом деле? Давайте-ка я это запишу для протокола, — сказал Родригес ледяным тоном. — Итак, ваша профессиональная позиция такова, что бюро криминальных расследований не способно постичь логику этого маньяка?
— Еще раз: я этого не говорила, — улыбнулась Холденфилд. — Но, скорее всего, вы снова правы.
Желтоватое лицо Родригеса снова сделалось пунцовым от ярости, но тут вмешался Клайн: