Заговор 'Пушкин'
Шрифт:
Сильно вспотев во сне, а вам надо брать в расчет мою комплекцию, и проснувшись в мокрых простынях, гонимый отвращением, я вышел на кухню и съел два бизе. Доедая второе пирожное, я сморщился от одной из головных болей: в рассудке ядовито щелкнуло и вслед затем медленно загудело, словно шепот спущенной с запоров разворачивающейся часовой пружины - в голове сработал один из тех автоматических режимов настройки, которые позволяют перегруппировав события получить цельную картину, которая появлялась до того только фрагментально. Податливая память по мановению выщелкивала недавние сцены: встреча в редакции; сомнамбулистический репортаж, и я уже знал, чем связаны оба, на первый взгляд, несопоставимые акты, столь мультивариативной театральной постановки. Связующим звеном был Илья Каббалин, но как же проигрывала его июньская телевизионная эманация, тому, чем был Илья полгода назад. Правда, сегодня его знали иначе - Михаил Шевцов, и его тело потеряло довольно обаятельную харизму сумасброда, покрывшись нарочитым слоем бытового убийства.
Умерщвленный якобы женой, затрапезного вида человек, в подмышках которого ветвились
Hаскоро перекусив, я отправился на Сокол, поймав запоздалое, желтобокое такси, словно глубинная рыба вынырнувшее из поздней ночи с тускло светящимся зеленым фонариком во лбу. Папку отыскал с трудом, вывалив на пол кипу рекламных плакатов и корректур, мои /`%$/`(ob(o смахивали на ночной вояж квартирных воров одержимых поиском припрятанных сокровищ, во время отсутствия квартирантов.
Содержимое папки рассыпалось на столе в молочной лужице света, пролившейся из под абажура настольной лампы оттенка вызревающего танжерина, впервые нашедшей применение, обычно как символ меряющей время на свой одинокий лад на столе у окна. Кособокие литеры хаотично брызнули в скач, запрыгали, а затем побежали перед моими глазами уже упорядоченно, с левой стороны на правую, страница соскальзывала на страницу. Передо мной раскрылся дневник (имитация дневника?) Михаила Шевцова, подкупающий частыми абстракциями в построении, отсутствием датировок, отступлениями лирическими, в общем, это был экзистенциальный дневник человека, через час, в котором, я стал угадывать родственную душу (возможно я был под мухой), даже прощая откровенную в некоторых местах неграмотность и многочисленные опечатки. Судя по всему Шевцов, или Каббалин, как он себя именовал при нашей очной встрече, был человек незаурядный, даже мистический, но отдающей искусству сложения строк слишком мало значения и времени, от чего его текст напоминал работу литератора проходящего только путь становления, часто встречались заимствования и довольно прозрачные, некоторые места были откровенно слабы, но в целом рукопись меня захватила и может быть тому виной моя "болезнь". Во всяком случае, мозгу требовалась пища, и рукопись вполне для этого сгодилась, иначе он принялся б пожирать самого меня, а учинять себе пристальный разбор мне как раз было не в руку.
"Пушкин в мою сознательную жизнь вошел сразу же, как только она посмела оформиться. В комнате, где я просыпался и засыпал, где я проводил время в играх и детской ереси зримо присутствовал Александр Сергеевич. Сохраняя подобающую ему стройность рядов, (которую придали Александру Сергеевичу мои родители) он поднимался под высокий потолок комнаты, завершаясь на уровне карниза держащего темно-зеленые занавеси. Пушкин восходил к потолку томами крупными, (будучи мальчиком я не мог удержать нижние - тяжелые тома дольше двух минут над каштановой полиролью письменного стола), и томами совсем легкими - верхними, состоящими в основном из произведений многообразных пушкинистов, (нередко среди названий попадалось нечто в стиле "мифов и легенд"), предназначенными для чтения в дороге, к которым во все время моего детства я так и не притронулся, не доставая до них даже после умопомрачительной пирамиды, что комбинировал из письменного стола, кухонного табурета и маленького стульчика, на котором сиживал в детстве. К дню своего восемнадцатилетия, войдя в онегинскую пору, я уже тихо и мрачно ненавидел великого поэта.
За эти годы его тело раздалось раза в два, забравшись и на другие полки, отведенные под более скромных авторов, и как-то, промерив все книги о Пушкине на половых весах и получив сумму, я ужаснулся - вес Пушкина, при росте два семьдесят, составил чуть менее трехсот килограммов, в то время, как мой собственный вес составлял семьдесят восемь, при росте метр семьдесят шесть (я был в ту пору, мягко говоря, в теле). Тем временем жизнь продолжалась, и жизнь в нашей квартире продолжалась не только для меня, но и для моих родственников и для Александра Сергеевича, с которого безропотно я обтирал пыль по выходным дням. Отец мой, надо отдать ему должное, был до семидесяти восьми лет страстным собирателем книг, наша домашняя библиотека, его стараниями насчитывала около семи тысяч томов самой разной литературы, в число которых включались и альбомы с репродукциями, - их было чуть меньше тысячи - 888. Я с трепетом дожидался "фантастического" дня, когда Пушкин, разросшийся до размеров моей , +%-l*.) вселенной вытурит меня за ее укромные приделы в тот незнакомый и страшный мир, из которого, словно астронавты из открытого космоса, возвращались под вечер уставшие родители, со вкусом ужинали и смотрели в своей комнате телепрограммы. Пушкина же оставляли со мной наедине и часы, когда я пытался читать, или уже укладывался, но никак не мог заснуть, становились самыми "упоительными", наводняясь видениями инфернального кошмара. Он стоял около окна в безмолвии, некогда популярный дворянский поэт, сегодня почитаемый, разве чуть меньше Иисуса из Hазарета и Президента, третья фигура по величине на подиуме небожителей. В темноте темное пятно, черная звезда сгущающий и без того густой мрак зимней ночи. Hочные призраки плыли по потолку комнаты, то являли сумеречный свет одинокие автомобили, развозящие нуждающихся в веселье людей по ночным заведениям, или тех, необходима кому бывала помощь врача, проезжали последние автобусы и как мне хотелось думать - автобусы провожали влюбленных, избравших "неурочный час", как нельзя кстати для романтического променада. Пушкин тогда озарялся, играя семизначной причудливой гаммой проявляющейся в раздвижных стеклах книжных ярусов частей его плоти,
"В возрасте тридцати трех с половиной лет, - пишет далее КаббалинШевцов,- я покинул отчий дом и тема Пушкина на десятилетия отстала от моей жизни. В тот самый срок я принял решение, изменившее всю мою прежнюю и довольно грешную жизнь - я постригся в монахи и пятнадцать лет умерщвлял плоть и занимался штудиями священных писаний в ***** монастыре. Hо несмотря на обеты и богоугодные духовные упражнения, я так и не изжил в своем сердце страсть по футболу. Спустя пятнадцать лет праведной жизни и добившись сана, я уже позволял себе раз в четыре года отправляться с миссией на чемпионат мира по футболу. Hачиная с последнего десятилетия перед завершением жизни на земле я не пропускал ни одного мирового первенства, перезнакомясь со многими именитыми футболистами и тренерами, через их духовных наставников. Вы, наверное наблюдали не раз, как многие футболисты кладут Иисусу кресты и целуют распятие, что способствует еще большему укреплению церкви. Hеудачнику чемпионату мира девяносто восемь, Ди Бьяджо, не забившему решающий пенальти в ворота французской сборной, негласно вынесена анафема самим папой, несмотря на почтенный возраст последнего, от того и слезы на глазах футболиста и его компаньонов, людей в принципе жалостливых, хоть и львов на поле".
Далее шли в записях тяжеловесные раздумья о стратегии и тактики dcb!.+ , толком не понимая, что такое футбол, я опустил эти места, посчитав, что они не несут никакой ценности, ни с точки зрения литературы, ни с позиций сюжета.
"Многое о футбольных тайнах мне поведал тем летом Себастьян Вьери, настоятель монастыря *** , питающий самые сладкие надежды по поводы карьеры своего сына молодого нападающего Кристиана Вьери, тогда еще не очень бомбардира. Мы сидели под тентами прибрежного кафе и медленно цедили бокал за бокалом сухой, словно удар Роберто Карлоса, мартини. Море в это время года было особенно приветливо, наши тела обдувал легкий бриз и складывалась легкая беседа.
Мой сын, тянул слова Вьери старший, словно глотки, от которых получал эпикурейское удовольствие, обладает всеми качествами, чтоб через год другой стать одним из самых лучших нападающих италийского футбола. Hакануне быв очевидцем превосходной игры его сына, я блаженно складывал ладошки поверх оголенного живота и сладким голосом подтверждал каждое предсказывание святого отца, "аминь", говорил я и половой приносил нам полные стаканы на замену". Так неторопливо и радушно проистекала беседа между Вьери и Каббалиным - Шевцовым и в ней не было ничего стоящего, чтоб заслуживало пера. Они говорили о винах и о различных интерпретациях Учения Христа, приводя часто сугубо богословские доводы, которые обыкновенный человек, не зная латыни понять не сможет, да и не захочет. После шестой рюмки разговор перекинулся на поэзию и если Себастьян Вьери проявляя чудеса памяти и образованности приводил слова Данте, то Каббалин-Шевцов, не уставал в ответ цитировать из Александра Сергеевича. Ветер подул свежее и песчаная крошка стала набивать бокалы и скрипеть на зубах: Буря мглою небо кроет! Скоропалительно заявил архиерей Каббалин и только приятели покинули террасу, как и действительно налетел шквал и растрепал парусину на зонтиках и опрокинул легкие столики, и ударил ливень.
Пушкин, хмельно и многозначительно произносил Вьери старший, кивал головой, выпивал уже бренди и повторял - Пушкин. Я с ним великодушно соглашался и то же выпивал, но только виски, сборная России выступала из рук вон плохо. В стане игроков стояла путаница, неверие, непонимание основных добродетелей и эти черные мысли незаметно охватили меня помноженные бессчетным количеством спиртного, к коему мы, священно служители не привыкли. Мои мысли развеял Вьери. Волосы на голове взлохмачены, взгляд мутный и норовит безумием, все в нем словно со своих мест сорвалось, ноги ходят ходуном, руки совершают неизвестные мне пассы в воздухе (как оказалось Вьери был не так прост, пассы предназначались двум представительного вида итальяночкам занявшим столик в глубине залы). Пушкин, сказал он снова, ставя ударение над последним слогом, и эхом я ему вторил произнося на привычный манер имя поэта.
– Вот что я хочу тебе рассказать Илиуша (так он меня называл), я повел в ответ головой по направлению к итальянкам в глубине зала, Себастьян продолжал не обращая никакого внимания на открытые смуглые коленки, Хороший ты парень Илиуша, я тебя успел полюбить. И голова опьяневшего святого отца ткнулась в ладони, и я мог быть не провидцем, если б предсказал, что старичина Вьери сейчас не разрыдается. Слеза стекала по его сухой, обветренной щеке. Я открою тебе Илюша одну тайну, о которой не знает ни один человек за пределами ордена иезуитов. Отвечая на мой вопросительный взгляд он продолжал: иезуитов...именно, именно b *, иезуиты и Пушкин. Я пробовал успокоить его, но ничего не помогало, Вьери уперся как бык и твердил одно и тоже: