Заговор Ван Гога
Шрифт:
– Откуда вы знаете, что это он?
– Неужели это похоже на работу шайки вандалов? Верно, Хенсон прав. Вещи разломаны или сорваны с мест, но отнюдь не в вихре слепого буйства. Не пропущено ни одного места, где можно устроить тайник. Подушки вспороты, однако каминные принадлежности оставлены в покое, аккуратно стоят на подставке. А ведь хулиганы с удовольствием взяли бы в руки по кочерге, чтобы хорошенько пройтись по комнате. Вазы разбиты, зато на стенах нет и следа от бессмысленных, случайных ударов.
– Вы полагаете, он нашел то, что хотел?
– А вы разве сомневаетесь? – отозвался Хенсон.
Эсфирь шагнула ближе.
– Может, это вовсе не он. Может, это какая-то банда. Скажем, их привлекла опечатанная дверь.
– Да нет же, это тот самый тип.
– Вы что, его
– Да как вам сказать… В общем, один здоровенный дядька интересовался вашей операционной.
– Что?! Он меня выслеживал?
Хенсон не отвел взгляда.
– В смысле, чтобы добить? Не исключено. Впрочем, он мог решить, что «она» у вас. Хм-м… Короче, что-то его спугнуло. В крупных больницах, типа той, где вы лежали, неплохо поставлена служба охраны. А то, знаете, есть такие киллеры, без году неделя… Так и норовят просочиться, чтобы устранить свои же «недоделки»… Словом, когда кто-то начинает задавать вопросы о пациентах, дежурный пост тут же берет его на заметку. Они хотели выяснить, что к чему, но он сразу удрал. На видеопленке изображение размыто, однако его приметы и описание есть. Вполне подходит под вашего знакомого.
– Как вы думаете, когда он здесь орудовал?
Хенсон пожал плечами. Эсфирь нагнулась, провела пальцем по днищу перевернутого телефонного столика и продемонстрировала результат.
– Никакой пыли с тех пор, как его опрокинули. Значит, максимум сутки. Вероятно, прошлой ночью.
– Что ж, давайте поглядим, не упустил ли он чего-нибудь.
Она кивнула.
– Что ищем?
– «Ее», – напомнил Хенсон. – «Ее» мы ищем. Как красноречиво выразился штандартенфюрер Шток, «где она?!». Не припомните, они больше ничего не говорили?
– Вы считаете, я над этим не думала? Сутками напролет?
Хенсон только кивнул в ответ. Придерживаясь за поручень лестницы, Эсфирь запрокинула голову и посмотрела на тусклую лампочку в прихожей. «Стариковская экономия, – пришло ей в голову. – Пару центов здесь, пару центов там…» Хенсон мягко коснулся ее руки.
– Может, присядете?
Она отдернула локоть.
– За меня не беспокойтесь. С чего начнем?
– Пойдем снизу вверх. А хотите, наоборот.
Она попробовала было просчитать, при каком варианте ей дольше всего не надо будет появляться в гостиной, но потом все же собралась с духом.
– В первую очередь – самое трудное, – сказала девушка и развернулась лицом к комнате.
Хенсон отдернул шторы. Возле камина – темная, давно подсохшая лужа, откуда тянулся дугообразный след, ведущий к откинутому с пола ковру. Да, она помнила, как поскользнулась в отцовской крови. Девушка отвернулась, и тут ей в глаза бросились бурые брызги на ручке кресла.
Шток сначала прострелил Мейеру колено. Говорят, это самая болезненная рана, которую только может причинить пуля. Возможно, полковник действительно был не прочь превратить старика в инвалида, но, скорее всего, он просто хотел развязать ему язык. И в этот момент ворвалась Эсфирь. Сбив девушку в подпол, Шток выстрелил ей вслед три раза. Первая пуля просто чиркнула по ребру и расплющилась о бетонную стяжку. Вторая пробила левую грудь у основания и вышла, вырвав кусок мяса чуть ниже подмышки. («Можете считать это просто глубоким порезом», – так сказал ей хирург, зашивая зияющую прореху.) Третья же пуля едва не задела легкое, однако развернулась вверх и, не причинив сколько-нибудь серьезных повреждений, засела прямо за ключицей. Врачи выдвинули гипотезу, что пуля, вероятно, столкнулась с пластиковой пряжкой на бретельке лифчика, если эта пряжка вошла в рану так глубоко, что хирурги ее заметили в самый последний момент. Впрочем, после изучения рентгенограмм их больше стала волновать шишка на голове от удара о бетонный пол, нежели огнестрельные раны пациентки. «Стрельба – все равно что риэлторский бизнес, – любил говаривать ее инструктор по огневой подготовке. – Все дело в том, чтобы удачно попасть в правильную точку».
Пока чикагская полиция возилась с решеткой на парадном крыльце, Шток «успокоил» Мейера двумя выстрелами в лицо и бежал через черный ход. Если бы не подростки, игравшие неподалеку в соке и обратившие внимание на пальбу, Шток вполне мог
Опасливо переступая через засохшие потеки крови, Хенсон проверил все распоротые диванные подушки, он по очереди мял их и прощупывал. Затем, поставив диван обратно на ножки, пошарил во всех его щелях, откуда извлек кусок газеты, начатый кроссворд, кое-какую мелочь и красную расческу с надписью «Пеп Бойс». Эсфирь тем временем крутила в руках керамическую фигурку молочницы, которую, должно быть, смахнули с серванта или кофейного столика. Статуэтка, как выяснилось, потеряла свое голубенькое ведерко. Из пары подсвечников, которыми обычно украшают каминную полку, на месте остался только один. Впрочем, металл на поверку оказался дешевеньким, напоминавшим свинец с каким-то серебристым покрытием. Ничего ценного. В углублении на дне тоже пусто.
Кое-какие вещи были брошены возле батареи парового отопления: обгрызенная пепельница с небоскребом, книжечка льготных купонов для супермаркета и менора – солидная штуковина, вовсе не из дутой бронзы, хотя один стебель недавно погнут. В месте изгиба образовалась трещина, обнажив чистый металлический излом. Никаких тайных отделений или секретных ящичков не нашлось, хотя на основании Эсфирь различила клеймо и выгравированную надпись – «Штайниц, Ним».
Она уже собиралась отложить ее в сторону, как в голове пронеслась мысль: «Менора. С юга Франции». Уж не очередное ли доказательство, что Мейер в действительности был Мейербером? Мог ли он оказаться настолько хладнокровным, что держал у себя менору, отнятую у одной из своих жертв? Психопаты, к примеру, частенько хранят трофеи и сувениры, напоминающие об их «подвигах». Скажем, он мог иногда поглядывать на нее, гладить и ностальгировать о том времени, когда обладал властью над людьми, мог избить кого угодно или отправить на верную смерть. Словно издеваясь, эта менора свидетельствовала о его якобы свойстве, попутно прикрывая истинное лицо предателя. Своего рода извращенная шутка, если он на самом деле Мейербер. А если он был просто Сэмюелем Мейером, беженцем, то менора могла просто служить символом его веры. Эсфирь отставила священный подсвечник на подоконник, пообещав себе, что захватит его с собой.
Хенсон тем временем пролистывал журналы, оказавшиеся под опрокинутым телевизором.
– «Доктор Элайджа Уинстон», «Чарльз Голдман, доктор медицины». – Он взглянул на Эсфирь. – Так, так. Мейер потихоньку таскал журналы из офисов частнопрактикующих врачей. Может, они смогут рассказать о нем побольше?
Девушка чуть было не бросилась на защиту доброго имени отца, но тут же спохватилась. В самом деле, зачем? Кем он был, ее отец? Так ничего и не ответив, она просто нагнулась, чтобы получше разглядеть валявшееся на полу групповое фото. Стекло разбито, рамка разломана. Она осмотрела стены, отыскивая то место, где раньше висел этот снимок, затем нагнулась вновь и осторожно вынула стеклянные осколки.
– «Чикаго Кабс 1929», – прочитала она. – «Национальная лига чемпионов».
– Давненько я не слышал, чтобы они были хоть какими-то чемпионами, – отозвался Хенсон, светя крошечным фонариком внутрь задней стенки телевизора.
– Карл Драйвер Кинг, – принялась она перечислять. – Спайдер Вудспрайт. Эрнст Браун.
– Да уж, колоритные имена носили бейсболисты в те годы, – заметил Хенсон. Он тоже поднял с пола разбитую рамку, на этот раз с гравюрой, изображавшей утят в камышовых зарослях. – Старый добрый бейсбол. Сочные клички. «Лис». «Паук». «Кочерыжка».
На тыльной стороне фотографии можно было видеть столбик из пары дюжин номеров, записанных неровным почерком. В каждой строчке по три, а иногда и четыре буквы, после которых следовали три цифры.
– Что вы об этом думаете? – спросила девушка. Хенсон бросил взгляд на записи.
– Рейтинги-то? Обычное дело.
– Рейтинги?
– Результативность биттера в бейсболе, – пояснил он, показывая на один из номеров. – Один двенадцать. Слабовато будет. Хм-м. «Пять – семнадцать»?
– Здесь буковка «п» в начале. И еще в двух местах.