Заговор
Шрифт:
Так, видно, что сад ухожен, даже в октябре тут что-то еще цветет. Ну а скульптуры львов — это какая-то странноватая страсть самого Безбородко. Если появляются новые, значит граф чувствует себя приемлемо, чтобы заниматься и такими вот делами. Может получилось немного, но продлить жизнь Александру Андреевичу Безбородко? Если я правильно помню, то он должен был умереть в следующем году, где-то через полгода. Но Александр Андреевич выглядел бодрым и явно не желающим отправляться на встречу с Архангелом Гавриилом.
Канцлер не вышел на крыльцо, да мне и не по чину, но встретил меня в парадной своего дома, почти что и дворца. После
— Вы правильно сделали, Михаил Михайлович, что сразу по приезду прибыли ко мне. В моем старческом возрасте появляются разные обиды. Мы, старики, внимание желаем, — сказал Безбородко, предлагая жестом присесть в кресло напротив.
Конечно, канцлер прибедняется, даже для этого времени, когда люди несколько меньше живут, чем в будущем, он далеко не старик, по летам своим так точно. Разве можно называть пятидесяти одно летнего человека стариком? Пусть даже Безбородко и выглядит несколько старше своих лет. Нет, конечно. Но здоровье канцлера могло быть и лучше.
— Разве мог я иначе? — сказал я, улыбнувшись.
— Вы? Могли! — Александр Андреевич рассмеялся. — Следя за вашими успехами, я начинаю верить в небылицы. А ведь были близки к тому, чтобы стать герцогом Милана. Представляете? Надеюсь, что это не вы посылали в Петербург делегацию, которая заявила государю, что может рассмотреть вопрос даже вашего герцогства в ответ на большой русский гарнизон в городе, но на кормление города за русское серебро.
— Хитрецы они, ваше высокопревосходительство, — отвечал я. — Всего хватает, у стервецов.
— Не много коров, да людей увели? — улыбаясь, канцлер демонстрировал свою осведомленность, а с ней и возможности.
Проникся. Но кто сомневается, что такой тертый калач, как Безбородко не будет обладать полнотой информации по интересующим его вопросам? Вот и обо мне все узнавал. Нужно еще раз посмотреть и проанализировать, может и в моем окружении есть казачки засланные.
Что касается вопроса с моей кандидатурой в качестве герцога Милана, взамен кому бы то ни было из Габсбургов, а, скорее, их приближенных, — все это разменная монета. Дипломатический треп. Не стать мне таковым, даже уже потому, что я не хочу этого.
Италия мне всегда нравилась и даже эта, несколько грязноватая, относительно той, в которой я бывал в прошлой жизни. Однако, приехать, погулять туристом — отлично, но после домой. В этой реальности я так же сам себе организовал тур до Милана. Порезвился и вот, вновь дома.
— Все, прекращаем, Михаил Михайлович, досужие разговоры, а то сейчас еще и о погоде, не дай Бог, поговорим. Перейдем к нашим делам, — сказал Безбородко и пододвинул к себе массивную папку, наполненную исписанными бумагами. — Ты же не забыл, что должен мне?
Я не стал спорить с тем, должен ли вовсе я кому-нибудь. Наверное… нет, точно… Безбородко сделал для меня полезное. Вон и совет дал повоевать, не без его помощи, я был пристроен к войскам. Вопрос же должен заключаться в ином: а что за это хочет стребовать канцлер?
— Князя Александра Борисовича Куракина государь оставляет вице-канцлером, потому как князь стал самым ярым франкофилом,
Я задумался. Молчал и не двигался. Почти не отреагировал, не прервал полет своих мыслей, когда слуга принес ароматное, со специями, горячее вино. Лишь вскользь я оценил запах, но размышления не остановил.
Дорос ли я до того, чтобы стать тем же вице-канцлером? Это же заметкой об Александре Борисовиче Куракином была для того, чтобы я понял и оценил ситуацию и перспективу? А так, считаю, что уже вполне потянул бы и вице-канцлера.
А что Александр Куракин? Князь мне друг, но истина дороже! С другой стороны, если работать, а не числиться, а я не могу и не хочу саботировать никакую работу, то много, очень много, времени будет уходить на то, чтобы исполнять лишь свои функциональные обязанности, не говоря уже о том, чтобы прогрессорствовать.
— Что вы предлагаете? — спросил я. — У такого многомудрого стратега, как вы, уже имеется предложение?
— Обер-гофмаршал, — с улыбкой отвечал канцлер.
— А как же Николай Петрович Шереметьев? Он же нынче занимает эту должность. А еще, она для тайного советника, я же действительный статский, — сказал я, прикидывая перспективы, а Безбродко только улыбался.
Хорошо, что сдержался и не показал всю степень своего удивления. Должность обер-гофмаршала, безусловно, позволяет сделать не шаг вверх, а целый взлет. Пусть по функционалу подобное назначение предусматривает обустройство стола императора, ну и всякое разное… Завхоз, одним словом. Но кто исполнял именно это? Шереметьев? Насколько я знаю, он занимался собой, собственной личной жизнью, меценатством, но точно не работой. Такая себе, более церемониальная должность, вводящая меня в русскую элиту.
Весьма вероятно, что с Павлом Петровичем, как императором, это потолок, которого я могу добиться. Да и так… Попович в обер-гофмаршалах? Ха! Но какой попович! Геройский, литератор, прогрессивный деятель, законотворец. Правда целая кипа бумаг с законотворчеством пока «в столе», ждет своего часа. Не с Павлом многое двигать в массы.
В наличии и ряд проектов, которые нужно обязательно заканчивать, а над некоторыми, например, «Своде законов Российской империи» работать не менее года. Благо, что проект ведет команда, которая числиться моей, а я несколько от этого процесса удалился. Но все равно, придется вновь вникать и смотреть, что там без меня сделали.
— Что с Шереметьевым? — повторно я спросил.
— Начнем с того, что государь не доволен им. Тут речь не только о том, что он даже редко показывается при дворе, занимаясь больше своим театром, вопрос состоит в моральных ценностях Николая Петровича, — и вновь эта ухмылка.
— Прасковья Жемчугова? Дело в этой страсти Шереметьева к крепостной актрисе? — догадался я о каких моральных ценностях идет речь.
Точно старый лис напел Павлу про Шереметьева.
— Заметьте, что Жемчугова была весьма любима матушкой императрицей Екатериной Великой, которая даровала актрисе даже свой перстень и выказывала благосклонность, — сказал канцлер, который сегодня оказывается более чем откровенным.