Загул
Шрифт:
Мысль о том, что ему удастся сэкономить собственные бутерброды, грела Кронфельда вплоть до того момента, когда в кабинете хранителя вместо вина и снеди на стол легла толстая книга.
– Что это? – разочарованно спросил Кронфельд.
– «Провозвестие» Почечуева! – торжественно объявила Нефедова. – Автограф. Подлинник.
– Вы пьяны? – он улыбнулся растерянно.
– Откройте и убедитесь сами.
Шли секунды, закуска не появлялась, Кронфельд заволновался всерьез. Он беспокойно озирался на обступивших его людей, а те понуждали его уже на несколько
– Раскройте же рукопись!.. Убедитесь!..
Кронфельд попробовал возмутиться:
– Что за комедию вы ломаете?.. Надежда Николаевна, вам не к лицу эти шутки!
– Вы только взгляните, чего вам стоит, – она протягивала ему рукопись.
Его охватила паника.
– Пустите меня! – взвизгнул Кронфельд и рванулся к выходу, но путь ему преградили:
– Струсили, господин ученый?
Кронфельд охнул и сник. Дрожащей рукой он схватился за грудь.
– Ему плохо? – испугался Нефедов.
– Нет, у него там очки… – прошептала Надя.
Кронфельда чуть не силой усадили за стол и раскрыли перед ним рукопись.
– Чушь, чушь и чушь!.. – бормотал он, не попадая за ухо дужкой очков. – Нет никакого «Провозвестия» и не может быть…
Старик упрямо еще несколько раз повторил свое «не может быть», но взгляд его, опытный взгляд текстолога, уже говорил другое… Вчитываясь в чернильные полинялые строки, он склонялся все ниже… Окружающие примолкли. Из них только Надя знала, что как ученый Кронфельд в эти минуты переживает трагедию, но остальные, казалось, тоже о чем-то догадывались.
Прошло много времени, прежде чем Кронфельд оторвался наконец от рукописи. Он поднял лицо; в глазах его блестели слезы, выступившие от напряженного чтения.
– Что же мне делать, коллега? – с печалью он обратился к Нефедовой. – Советуете пойти повеситься?
Чтобы скрыть свою жалость к нему, она сдвинула брови:
– Это было бы сейчас некстати… Вы же должны понимать – в музей поступила новая единица хранения. Кто в Почечуеве, кроме вас, даст научное описание и предварительный комментарий?
– Что-то я не врубаюсь! – не выдержав, перебил ее Галя. – Мы такой артефакт притаранили, а дедуля почему-то в трауре…
– Молчи, – ткнул его в бок Нефедов.
– Где вам понять, молодой человек… – Кронфельд горестно усмехнулся. – Я сорок лет – сорок лет! – доказывал, что этой рукописи не существует.
– И доказал?
– Неопровержимо…
– Значит, ума палата! – рассмеялся Галя.
За ним и другие повеселели. Все принялись уговаривать Кронфельда пока не вешаться, но послужить напоследок науке. Он и сам понемногу начинал приходить в себя. Несмотря на случившееся потрясение, а может быть, благодаря ему в старом ученом проснулся бездействовавший много лет исследовательский инстинкт. Он снял и тщательно, как оружие, стал протирать очки.
– Подлинность этой рукописи надо, конечно, проверить… Но могу я узнать, господа, как она к вам попала? Каков был контекст обретения?
В кабинете повисла пауза; друзья переглядывались.
– Нет, – за всех ответила Надя. – Контекст обретения мы опустим.
–
– Как дар неизвестного, – твердо сказала она.
Нефедов чуть слышно вздохнул.
16
Обряд регистрации «Провозвестия» был предварительным и совершался недолго. Главное было определить рукопись под охрану государства, и это, важнейшее, Надя сделала. Дар неизвестного, а с ним вместе и Кронфельда (хватило бы старику здоровья) ожидали впереди экспертизы, неоднократные ученые советы, чтения и презентации.
А над могилой писателя Почечуева в то утро зацвел до срока черемуховый куст. Другое небольшое совпадение произошло, когда компания неизвестных дарителей уже покинула фондохранилище, – на усадебной почечуевской церкви сам собой ударил вдруг колокол. Может быть, колокол раскачал ветер, или ворона, балуясь, дернула его за язык, но этот нечаянный благовест всем показался весьма уместным. В эту минуту друзья, наверное, не удивились бы, если бы им навстречу вышел вдруг сам вставший из гроба классик. Всем стало бы только радостно, и, взявши «дедулю» под локотки, они повлекли бы его с собой – обмывать удачное завершение дела.
Но дело, как оказалось, было еще не кончено.
Веселой гурьбой направляясь к выходу из усадьбы, товарищи вдруг увидели бегущего к ним человека с развевающейся бородой. О, это был не призрак писателя Почечуева!
– Берегись, ребята! – закричал Шерстяной. – На нас идет Живодаров!
В ту же секунду подскочивший безумец сгреб его за грудки.
– Отдавай мою рукопись!.. – страшным голосом зарычал он.
Быстрее всех на его нападение среагировала Марыська. Защищая возлюбленного, она с визгом вспрыгнула Живодарову на спину. Тот попробовал ее стряхнуть, повернулся и… оказался лицом к лицу с Галей. Больше он ничего не видел.
Это было и все сражение. Кто-то из утренних посетителей лишь покосился, проходя мимо. Почечуевские менты, те, конечно, и вовсе ничего не заметили, потому что еще чаевничали у себя в кандейке.
Нокаутированного психа кто-то придумал спрятать внутри мемориального дуба, – его обмякшее тело затолкали в дупло. Напоследок Галя хотел допросить Живодарова по поводу сковороды и немцев, но тот на шлепки по щекам и расспросы только мычал, выкатывая белки глаз, и пускал себе в бороду кровавые пузыри.
– Если хотел с ним поговорить, то не бил бы его так сильно, – заметила Марыська резонно.
Поняв, что ничего вразумительного из Живодарова ему не вытрясти, Гале пришлось отступиться.
Но помимо расследования немецкого заговора у товарищей впереди было много других забот – радостных и не очень. Они знали, что вскоре им неминуемо предстояло большое обмытие всего случившегося. А еще – о чем не хотелось думать – на шерстяновской кухне их дожидался труп. Вряд ли он в самом деле принадлежал аспирантке из Брянска, но это было уже неважно, потому что час от часу с ним происходили метаморфозы, которые происходят с любыми трупами.