Захудалый род

Лесков Николай Семенович

Она это ему причитает, а он, точно индюк на посвист, орет: "рад стараться!"

"А водки, — княгиня спрашивает, — сколько ты любишь употреблять?"

"Не могу знать, — говорит, — ваше сыятелство. Я ее еще досыта никогда не пил".

"Ну так тебе от меня положение будет три стакана в день пить; довольно это?"

"Не могу знать, ваше сыятелство, а только я три стакана всегда могу пить".

"Ну и на здоровье".

"Всегда здоров буду, ваше сыятелство".

Княгиня опять на него посмотрела и сказала: "Экой какой", и отпустили его и сейчас же взялись все свои на его счет обещания исполнять.

В

церковь его паникадил был заказан, в село бедным деньги посланы, да и еще слепому тому злому в особину на его долю десять рублей накинуто, чтобы добрей был, а Грайворону тут дома мало чуть не однодворцем посадили: дали ему и избу со светелкой, и корову, и овец с бараном, и свинью, и месячину, а водка ему всякий день из конторы в бутылке отпускалась, потому что на весь месяц нельзя было давать: всю сразу выпивал. Но все эти заботы о нем он ни во что обращал: бутылки этой, от княгини положенной, ему мало было, и он все, что мог, от себя в казенное село в кабак тащил, но во хмелю был очень смирный. Придет, бывало, домой, у своей пустой избы на порожке сядет и сидит, только как сыч глаза выпялит и водит ими, а ничего не видит. Скажут ему:

"Гляди ты, чудак, до чего ты допился: ведь у тебя уже в глазах и свету нет".

А он чуть внятно проворочает:

"А на что мне, — говорит, — в глазах свет, когда за меня паникадило светит", — и с тем копырнется и тут же и спит на пороге.

Как о нем ни заботились, чтоб отучить его от этой слабости, и Патрикей Семеныч и сама княгиня, ничего ему не помогало. Княгиня вдобавок к прежней о нем заботе стала говорить:

"Он, может быть, скучает; не женить ли его на какой доброй женщине, чтоб его берегла?"

Так он отвечал:

"Никак нет, ваше сыятелство: я к семейству неспособен. Я в себе кавалерский характер имею и всякой женщине очень скоро наскучить могу".

Ну, одним словом, никуда, болван, не годился!

Но княгиня ведь уж была такая, что если она за которого человека возьмется, чтоб его спасать, то уже тут что про него кто ей ни говори и что он сам ей худого ни сделай, она его ни за что не бросит. Так было и с этой, прости меня господи, с Грайвороной: что он, нелепый, ей ни досаждал, она все терпела и виду не показывала, что надокучил. На пьяных людей была первая ненавистница, и во всех имениях у нас это знали, и никто мало-мальски выпивши носу на улицу не смел показать, а Грайворона, бывало, идет, шатается, солдатская шапка блином на затылке, руки безобразно в карманы засунет и весь расхрыстанный. Тьфу, даже смотреть мерзко, а она, взглянув на него, только жалостно поморщится и скажет Патрикею:

"Уберите его, несчастного!"

За то же и он ее, голубушку, чуть шутя со света не убрал.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Обстоятельство это было такое смешное, да не мало и страшное, продолжала Ольга Федотовна, — а заключалось оно в том, что, храни бог, если бы тогда бабиньку господь не помиловал, так и тебя бы на свете не было, потому что это все произошло при рождении твоего отца, князя Дмитрия, всего на второй день. Бабинька лежала тогда в своей спальне, в нижнем этаже, окна в сад темно-зеленой тафтой завешены. Мы сидим — я да вторая надо мною была горничная Феклуша, — такую тишину блюдем, что даже дыхание утаиваем, а Грайворона напился пьян и, набивши

порохом старый мушкет, подкрался под княгинины окна и выпалил. Сделал он это в тех целях, "чтобы, говорит, командирова новорожденного сына как должно по военному артикулу поздравить". Но так с пьяных-то глаз с излишком пороху переложил, что весь мушкет у него в руках разлетелся и ему самому всю рожу опалило и большой палец на руке оторвало. Этак он самого себя поздравил, а с княгиней от страшного перепуга долгий обморок сделался, потом же, как в себя изволили прийти, сейчас спрашивают:

"Что это такое было? чего я испугалась?"

Я говорю:

"Ничего, матушка, все, слава богу, цело и хорошо".

"Да что же такое именно?"

"Что же, — говорю, — кроме как Грайвороны глупости", — и рассказываю ей, что этот талагай сделал и с каким намерением.

А княгиня мне отвечает:

"А вот видишь, — говорят, — вы все меня уверяете, что он глуп. Вы все на него нападаете, а он верный человек. Прикажи, — говорят, — ему сейчас от меня стакан вина поднести и поблагодарить".

Все бы это тем и кончилось, но тут я-то вышла приказанье исполнить, а эта, вторая-то горничная, начала княгине на ее вопросы отвечать, да и брякнула, что Грайвороне мушкет палец оторвал и лицо опалил.

Княгиня растревожилась:

Однако к лекарю Грайворону не посылали, потому что он, проспавшись, ни за что о том слышать не хотел.

"Если я ее сыятелству моим усердием, — говорит, — потрафил, так прочее все пустяки", — и, недолго думая, взял овечьи ножницы да сам себе палец оторванный совсем прочь и отстригнул.

"А насчет рожи, что опалил, — говорит, — это совсем не замечательно: она, почитай, такая и была; опух, — говорит, — сам пройдет, а тогда она опять вся на своем месте станет".

И она у него, эта его рожа страшная, точно, сама зажила, только, припалившись еще немножечко, будто почернее стала, но пить он не перестал, а только все осведомлялся, когда княгиня встанет, и как узнал, что бабинька велела на балкон в голубой гостиной двери отворить, то он под этот день немножко вытрезвился и в печи мылся. А как княгиня сели на балконе в кресло, чтобы воздухом подышать, он прополз в большой сиреневый куст и оттуда, из самой середины, начал их, как перепел, кликать.

"Ваше сыятелство! а ваше сыятелство!"

Княгиня его голос сейчас узнала и говорит:

"Это ты, бедный Грайворона?"

"Точно так, — говорит, — ваше сыятелство, я-с!"

"Где же ты спрятан?"

"Я, ваше сыятелство, здесь, в середине, в кусте сижу".

"Явись же сюда ко мне наружу!"

"Никак нельзя, ваше сыятелство; я не в порядке".

"Чем же ты не в порядке?"

"Рожа у меня, ваше сыятелство, очень поганая".

"Рожа поганая? Ну что делать: выходи, я не пуглива".

Он и вылез… Прелести сказать, как был хорош! Сирень-то о ту пору густо цвела, и молодые эти лиловые букетики ему всю голову облепили и за ушами и в волосах везде торчат… Точно волшебный Фавна, что на картинах пишут.

Княгиня поглядела на него и говорят:

"Что ты, бедный: верно, все пьешь?"

"Точно так, — говорит, — ваше сыятелство, — пью".

"Зачем же ты не остановишься?"

"Да помилуйте, — отвечает, — когда мне уже мочи нет — жить очень хорошо. Велите мне какую-нибудь работу работать".