Закаспий
Шрифт:
Лариса Евгеньевна вышла на перрон и, прислонившись спиной к теплой, согретой солнцем стене здания вокзала, не отрываясь, смотрела на окна операционного вагона, где сейчас шла борьба за жизнь Лесовского.
– Сестричка, не желаете семечек?
– несколько красноармейцев подошли к Ларисе Евгеньевне, но, увидев на ее лице отрешенность и озабоченность, отошли.
Она стояла на перроне до тех пор, пока ее не позвали сделать перевязку только что доставленному раненому. Войдя в вагон, она занялась промывкой раны и перевязкой, затем бегала в санотдел за валериановыми каплями. Уже стемнело, и на перроне зажглись фонари, а в эшелонах началась
– Вот, возьми на память... Это твоего Лесовского такой конфеткой угостили... Спит он...
– Евгений Павлович широко улыбнулся.
– Утречком зайдешь к нему, а сейчас...
– Я только одним глазком в щелочку!
– Лариса счастливо засмеялась и побежала к вагону.
Приоткрыв дверь купе, она увидела гордо насупленные брови, ожившее разрумянившееся лицо и услышала богатырский храп. Ларисе стало весело и даже смешно. Наверное, она не выдержала бы, разбудила его, но, увидев забинтованное плечо, не решилась этого сделать...
Утром чуть свет Лариса была на ногах - разносила лекарства, шутила, подбадривала бойцов, но думала только о Лесовском и, как только освободилась, отправилась к нему. Она уже свыклась с мыслью, что он рядом с ней, а все равно волновалась, думала: «Он-то до сих пор даже не знает, что я здесь. Представляю, как удивится!» Войдя в купе, увидела с ним отца. Евгений Павлович, конечно же, успел сказать ему о Лари се. Лесовский, увидев ее, остановившуюся со смущенной улыбкой у порога купе, протянул ей здоровую левую руку, сжал пальцы и не отпускал их, пока она не села рядом. Евгений Павлович деликатно удалился, прикрыв дверь.
– Ну вот и встретились, - тихо сказал он и поднес ее руку к губам.
– Как я благодарен судьбе... Ты не забыла меня за эти полтора года? Я все время думал о тебе.
Лариса улыбнулась, поцеловала его и прижалась к щетинистой щеке.
– В апреле мы с папой приехали в Чарджуй, и с тех пор я спрашивала о тебе каждого, с кем приходилось разговаривать. Я говорила, что ты сотрудник Закаспийского Совнаркома, и мне сообщили: «Весь Закаспийский Совнарком расстрелян белогвардейцами».
– Мне удалось бежать, - пояснил он, вороша ее пышные волосы.
– Я тоже был на волоске от смерти, потом расскажу... Ну, а как ты?
– Я все время работала в госпитале, окончила фельдшерские курсы, потом направили на Закаспийский фронт.
Она просидела около него больше часа и ушла, по обещав прийти к вечеру. У нее было легко на душе, и мысли приходили самые житейские. «Вылечится Николай Иваныч - сразу уедем в Ташкент. Опять буду работать в госпитале, а он где-нибудь в Совнаркоме. Надо, как только начнет сидеть, побрить его... А потому когда приедем в Ташкент, купим ему серый костюм и фетровую шляпу...»
Над Каахка поднялся аэроплан «Фарман», сделал круг и полетел на запад. Примерно через час он возвратился. Потом только и было разговоров, что белые, сломя голову, бегут из Асхабада - отправляются со станции поезд за поездом. Весь перрон и привокзальная площадь в Асхабаде забиты людьми. В городе кое-где горят дома. После обеда Лариса забежала к Лесовскому лишь на минуту - принесла ему теплого молока, напоила из ложки и поспешила на пограничный двор, где красноармейцы устанавливали палатки лазарета. Часа через два, вновь забежав к Николаю Ивановичу, застала возле него двух бойцов в папахах и командира.
– Это Русанов, - представил Лесовский.
–
– Николай, пощади!
– взмолился Русанов.
– Потом расскажешь ей как все было. А сейчас я должен лишь признаться вам обоим, что безмерно рад встрече с вами...
– А это мои ближайшие друзья и соратники... Бяшим и Али Дженг, - сказал Лесовский.
– Познакомься, Лариса. Мы целый год вместе жили в горах.
Лариса Евгеньевна подала руку, всем своим видом выказывая беспокойство.
– Боже, вы так шумите, а ему необходим покой. Не знаю даже, как с вами быть. Может быть, придете дня через три?
– Через три дня мы будем в Асхабаде - отправляемся с кавалерийским полком Володина, - пояснил Русанов и встал.
– Ну ладно, комиссар, выздоравливай. Скоро войне конец - встретимся, погуляю на вашей свадьбе. Пойдемте, братцы!
– позвал он Бяшима и Али Дженга и, выходя из купе, засмеялся.
– Теперь они мои, ищи их в конной разведке!
Вечером 13 июля из Каахка в Асхабад начали прибывать один за другим воинские эшелоны. Утром, ровно в пять, кавалерийский горн известил о побудке и после коротких сборов вдоль эшелонов выстроились красноармейцы Казанского и Туркестанского полков, тяжелой батареи, саперного батальона, конные разведки полков, Тедженский конный туркменский отряд... Раненых повезли в телегах на окраину города, в госпиталь. Лесовский шел рядом с Ларисой, смотрел на Длинный, узкий коридор Анненковской улицы, уходящей к горам, и думал: «Давно ли по этой улице шел я на Гаудан, строить дорогу - боялся, как бы кто-нибудь из фунтиковцев не узнал с тротуара? Сотни злорадно улыбающихся буржуа смотрели на нас, подгоняемых английскими солдатами. Как же не предсказуема судьба! Теперь я иду этой улицей с бойцами Красной Армии, раненый и, самое невероятное, что со мной та, с которой я вовсе не надеялся встретиться».
XI
Передовые части Закаспийского фронта после короткой передышки в Асхабаде, восстанавливая железную дорогу, двинулись дальше - на запад. Отряд Русанова, следуя подножием гор, в один из дней выехал к кяризам. Вокруг аула Теке-хана царило запустение, не видно было ни одного живого существа. Раньше хоть верблюды паслись в окрестностях, теперь и их нет - то ли угнаны в пески, то ли съедены белогвардейцами. Тишина и безлюдье не вызвали у кавалеристов особой опасности, тем более, что Бяшим-пальван и Али Дженг знали: Теке-хан человек свой - будь в его се-ении белые, он давно бы дал знать командованию Красной Армии, эшелоны которой медленно продвигались по железной дороге, а передовые отряды уже стояли в Арчмане. Бяшим, держа винтовку поперек седла, глядя вперед на чернеющие вдали кибитки, говорил едущему рядом Русанову:
– Вон, видишь, одна большая дерева стоит? Под этой деревой дом Теке-хана. Огромная дом, как питерская дворца. Сичас ворота открываем, потом Теке-хан скажем: «Здраста, уважаеми, давай-ка балшая котел - шурпа варить будем».
– Шурпой, браток, тут и не пахнет, - отозвался Русанов.
– Тут ни одной живой твари не видать. Давай-ка, браток, бери с собой двух бойцов да разузнай обстановку в своем ауле, а мы вон за тем холмиком, в засаде постоим. Если что не так - пустишь ракету в небо, мы прискачем на помощь.