Закат
Шрифт:
Твое сердце, еврей, бьется неровно.
Внешне Сетракян ничем не выдал, что в его голове загремел этот голос. Как ни трудно ему было, он справился с собой и ни малейшим образом не отреагировал на появление в своем мозгу самого нежелательного из всех возможных гостей.
Перед его глазами исчезла сцена, исчез аукционист. Вокруг исчезли Манхэттен и весь Североамериканский континент. Сейчас Сетракян видел только колючую проволоку, окружавшую лагерь. Видел грязь, перемешанную с кровью, и изможденные лица
Он видел Айххорста верхом на его любимом жеребце. Этот конь был единственным живым существом в лагере, к которому Айххорст питал хоть какое-то расположение, проявляемое, например, посредством морковок и яблок: комендант обожал кормить свою зверюгу на глазах голодающих заключенных. Айххорст с явным удовольствием вонзал пятки в бока жеребца, чтобы тот с неистовым ржанием вставал на дыбы. А еще он любил упражняться в меткости стрельбы из «люгера», сидя на брыкающемся жеребце. При каждом построении одного из случайных узников обязательно казнили таким образом. Трижды это происходило с людьми, стоявшими в шаге от Сетракяна.
Когда ты вошел, я заметил твоего телохранителя.
Неужели он имеет в виду Фета? Сетракян повернулся и увидел Василия среди зрителей на галерке – он расположился рядом с двумя хорошо одетыми телохранителями, стоявшими по обе стороны от выхода. В своем крысоловском комбинезоне Фет выглядел здесь совершенно не от мира сего.
Это ведь Феторский? Чистокровный украинец. В его жилах – крайне редкий напиток высшей марки. Горький, солоноватый, но с очень сильным послевкусием. Ты должен знать, еврей, я ведь отменный знаток человеческой крови. Мой нос никогда не лжет. Я учуял этот букет, едва только твой украинец вошел. Так же как узнал линию его челюсти. Тебе она ничего не напоминает?
От слов монстра у Сетракяна защемило сердце. И потому, что он лютой ненавистью ненавидел того, кто вещал в его голове. Но еще и потому, что слова эти, на слух Сетракяна, звучали правдоподобно.
В лагере, возникшем перед его внутренним взором, он увидел крупного мужчину в черной форме, какую носили охранники-украинцы, – тот одной рукой, облаченной в черную перчатку, почтительно придерживал за уздечку Айххорстова жеребца, а другой подавал коменданту его «люгер».
Может быть, это ошибка – то, что ты явился сюда в сопровождении потомка одного из твоих мучителей?
Сетракян закрыл глаза, отгоняя от себя ядовитые слова Айххорста. Голова его прояснилась, он снова сконцентрировался на стоявшей перед ним задаче и мысленно произнес – самым громким внутренним голосом, на который был способен, – в надежде, что вампир услышит его: «Ты удивишься куда больше, когда узнаешь, кого еще я пригласил сегодня себе в партнеры».
Нора вытащила из сумки монокуляр ночного видения и прикрепила его к козырьку своей метсовской
Пространство тоннеля впереди было чисто, во всяком случае, в пределах средней дальности. Однако Нора не видела ничего похожего на выход. Ни единого укрытия. Ничего…
В тоннеле были только она и ее мама. От того места, где остался Зак, они ушли уже довольно далеко. Нора старалась не смотреть на маму, даже через прибор ночного видения. Мариела тяжело дышала, каждый шаг давался ей с трудом.
Нора вела маму под руку, буквально тащила ее по камням между рельсами; она физически чувствовала, как вампиры дышат им в спины.
Нора вдруг поняла, что ищет удобное место, дабы совершить то самое.
Не просто удобное, а лучшее место. То, что она сейчас обдумывала, было чистым ужасом. Голоса в Нориной голове – не чьи-нибудь, ее собственные – спорили между собой, выдвигая аргументы один убийственнее другого.
Ты не сделаешь этого.
Ты не можешь спасти одновременно и маму, и Зака. Ты должна выбрать.
Как ты можешь предпочесть мальчика – собственной матери?
Выбирай кого-нибудь одного, или потеряешь обоих.
Она прожила достойную жизнь.
Ерунда! У нас у всех достойные жизни – ровно до того момента, когда им приходит конец.
Она родила тебя.
Не сделав этого сейчас, ты отдашь ее вампирам. И тем самым проклянешь на веки вечные.
Но ведь Альцгеймер неизлечим. Ей становится все хуже и хуже. Она уже не та женщина, которая когда-то была твоей матерью. Сильно ли это отличается от вампиризма?
Она не представляет опасности для окружающих.
Она представляет опасность только для тебя. И для Зака.
Тебе все равно придется убить ее – когда она вернется за тобой, любимейшей.
Ты сказала Эфу, что он должен уничтожить Келли.
Она уже настолько слабоумна, что ничего не поймет.
Но ты-то поймешь!
И вот – главное: ты готова убить себя, прежде чем тебя обратят?
Да.
Но это ТВОЙ выбор.
И здесь не может быть либо-либо. Однозначного пути тем более не существует. Все происходит очень быстро: они набрасываются на тебя, и ты перестаешь существовать как человек. Ты должна действовать ДО ТОГО, как тебя обратят. Ты должна опередить их.
И все равно нет никаких гарантий.
Ты не можешь ОТПУСТИТЬ кого бы то ни было, раньше чем этого кого-то обратят. Ты можешь только уговорить себя, будто это произошло, и надеяться, что так оно и было бы на самом деле. И ты будешь вечно сомневаться, правильно ли ты поступила.
В любом случае это убийство.
Пойдешь ли ты с ножом на Зака, если увидишь, что конец неминуем?
Наверное. Да, пойду.
Ты будешь колебаться.
У Зака больше шансов выжить в случае атаки.