Заклинатель
Шрифт:
– Все упирается в инстинкт самосохранения. У этих животных такое любящее сердце, что больше всего на свете они хотят хорошенько вам угодить, угадать ваше желание. Но когда одна просьба или один приказ накладывается на другой, они не знают, как быть, теряют голову и пытаются заранее спасти себя от вашего гнева.
Некоторое время Том смотрел на нее сверху вниз, а потом с улыбкой прибавил:
– Теперь идите и седлайте его – убедитесь во всем сами.
Женщина еле сдерживала слезы. Она перелезла через слеги и пошла к коню, который внимательно за ней следил. Он разрешил хозяйке приблизиться и потрепать себя
– Вы можете начать все сызнова – лошади не злопамятны. Бог не создавал существа добрее.
Женщина увела коня, а Том направил Римрока в середину манежа и, остановившись там, выдержал паузу. Сняв шляпу и утирая пот, он бросил взгляд на небо. Хищные птицы все еще кружили там. Как печальны их крики, подумал Том. Нахлобучив шляпу, он снова включил микрофон.
– Ну что ж, друзья. Кто следующий?
Следующим шел тот парень из Лос-Анджелеса с осликом.
3
Прошло уже более ста лет с того времени, как прадедушка и прабабушка Тома – Джозеф и Элис Букер – проделали неимоверно тяжелое путешествие на Запад, в Монтану, соблазненные, как и прочие переселенцы, возможностью получить там землю.
Это путешествие стоило жизни двум их детям – один ребенок умер от скарлатины, другой утонул, но они добрались-таки до реки Кларк-Форк и здесь отхватили сто шестьдесят акров плодородной земли.
Когда родился Том, ранчо разрослось до двадцати тысяч акров. То, что оно процветало, несмотря на жесточайшие засухи, наводнения и разбойничьи налеты, было целиком заслугой деда Тома, которого звали Джоном. И он же в конечном счете разрушил ранчо, и в этом была своя логика.
У Джона Букера, человека необыкновенной физической силы и еще большей доброты, было два сына. Дом, который давно уже сменил бывшую просмоленную лачугу, стоял у подножия скалистого обрыва, где мальчишки любили играть в прятки и подыскивали подходящие наконечники для стрел. С вершины была видна речка, вьющаяся полукругом, словно ров с водой вокруг средневекового замка, а вдали темнели заснеженные пики гор Прайор и Биртуф. Мальчишки любили сидеть рядышком на скале и молча смотреть вдаль – туда, где простиралась отцовская земля. Для младшего то, что он видел, было всем его миром. Дэниел, отец Тома, любил ранчо всем сердцем, и если мысли его иногда уносились за пределы родной земли, то, возвращаясь, только усиливали его горячую привязанность к родовому гнезду. Величественные горы вдали казались ему надежными крепостными стенами, защищавшими все, что он любил. Неду же, который был старше брата на три года, те же самые горы казались стенами тюрьмы. Он мечтал вырваться отсюда и в шестнадцать лет сбежал из дома – удрал искать удачу в Калифорнию, но только и делал, что кидался из одного бизнеса в другой.
Дэниел же остался на ранчо и работал с отцом. Он женился на Эллен Хупер, девушке из Бриджера, и у них родилось трое детей – Том, Рози и Фрэнк. Большая часть земли, которую Джон присоединил к первоначальным владениям у реки, была более скудной – холмы, поросшие шалфеем, состояли в основном из красного гумбо с вкраплениями черных вулканических пород. Скот пасли на лошадях, и Том научился ездить верхом раньше, чем ходить. Его мать любила рассказывать, как однажды, когда ему было всего два года, его нашли в конюшне,
Годовалых жеребят приучали к узде по весне, и Том, забравшись на ограду, внимательно следил за действиями деда и отца. Оба очень бережно обращались с лошадьми, и Том долго не знал, что можно приручать лошадь по-другому.
«Это все равно что приглашать женщину на танец, – говорил дед. – Если ты робеешь и думаешь, что она обязательно откажет и тебе придется подпирать стены, так оно и случится. Как пить дать случится. Конечно, ты можешь силой вытащить ее в круг, но тогда ни ей, ни тебе никакой радости».
Сам дед прекрасно танцевал. Том помнил, как плавно кружился он в танце с бабушкой под электрическими гирляндами на Четвертое июля. Они словно не касались пола. Похожее впечатление создавалось, когда дед ехал на лошади.
«Танцы и верховая езда – чертовски сходные вещи, – говаривал дед. – Тут все построено на доверии и согласии. Вы связаны друг с другом. Мужчина ведет, но в этом нет насилия – он показывает женщине, что он чувствует, – ей это передается, и она позволяет себя вести. Вы пребываете в согласии и двигаетесь в лад друг с другом – просто надо слушать свое тело».
Том и сам все это понимал, хотя не ведал, как знание пришло к нему. Он понимал язык лошадей точно с той же легкостью, с какой мы различаем цвета или запах. Он любил их и умел читать в их душе. И еще он знал, что лошади тоже его любят. Том начал объезжать своего первого жеребчика, когда ему было только семь.
Бабушка и дедушка умерли в одну зиму, с небольшим разрывом во времени – Тому тогда было двенадцать. Джон оставил ранчо и землю отцу Тома. Нед прилетел из Лос-Анджелеса на оглашение завещания. Дядя редко навещал их – Тому запомнились его двухцветные туфли и затравленный взгляд. Дядя всегда называл Тома «пацаненок» и привозил ему разные бессмысленные подарки – то, по чему сходили с ума городские мальчишки. На этот раз он уехал, ни с кем не попрощавшись. Однако вскоре прислал к ним своих адвокатов.
Тяжба тянулась три года. Том слышал, как плачет по ночам мать, а на кухне у них теперь всегда толпились юристы, торговцы недвижимостью и соседи, почувствовавшие запах денежек. Том старался не вникать во взрослые дела и все время проводил с лошадьми. Ради общения с ними он даже пропускал школу, а родители были слишком поглощены судебным процессом, чтобы заметить его прогулы и пресечь их.
За все это время Том видел отца счастливым только в те три весенних дня, когда они перегоняли скот на летние пастбища. Мать, Фрэнк и Рози тоже отправлялись с ними, все пятеро проводили весь день верхом и спали под открытым небом.
– Вот было бы хорошо, чтобы «сейчас» никогда не кончалось, – в раздумье произнес Фрэнк в один из трех вечеров, когда они лежали, глядя, как из-за темных хребтов выползает огромный месяц. Фрэнку было тогда всего одиннадцать лет, и по характеру он совсем не походил на философа. Где-то вдали завыл койот.
– Думаю, в этом и заключается вечность, – отозвался отец. – Длинная цепь «сейчас». И еще я думаю: все, что можно сделать, это попытаться прожить настоящее «сейчас», не очень волнуясь о прошлом и будущем «сейчас».