Заклинатель
Шрифт:
Теперь поступок той девочки не казался ей таким невероятным. В принципе возможность ухода из жизни все больше воспринималась ею как что-то вполне разумное. А почему бы из этой жизни не уйти, раз она у нее вконец разрушена… Понимание этого только укреплялось от отчаянных потуг близких доказать ей, что это не так. Всем сердцем желала она, чтобы в тот день и она погибла бы там, в снегу, вместе с Джудит и Гулливером. Но… прошло несколько недель после того дня, и Грейс открыла для себя с некоторым даже разочарованием, что самоубийцы из нее не получится.
Что ее особенно удерживало – так это то, что она не умела смотреть на вещи только со своей
Грейс любила мать и одновременно ею возмущалась, причем часто эти чувства владели ею поровну. Ну почему, например, мама так уверена в себе, и… почему всегда оказывается так очевидно права? И главное – почему она так хорошо ее знает? Энни действительно знала заранее, как дочь отнесется к той или иной вещи, что она любит, а что – нет, какое у нее будет мнение по какому-либо поводу. Может, все матери нутром чувствуют дочерей? Иногда Грейс было приятно, что есть человек, который так хорошо понимает ее. Однако чаще, особенно в последнее время, Грейс воспринимала это как посягательство на ее личную жизнь.
И вот теперь у Грейс появилась возможность отомстить за все материнские просчеты. Ледяное молчание стало оружием, которое работало. Она видела, как мать нервничает, и очень этому радовалась. Выступая в роли домашнего тирана, Энни никогда не чувствовала вины или даже легкого сомнения. А вот теперь Грейс видела, что мать переживает и то, и другое. Это было как бы молчаливым признанием того, что тащить Грейс с собой в эту безумную поездку было преступно. Грейс смотрела на мать с заднего сиденья «Лариата»: она напоминала ей азартного игрока, поставившего – в отчаянной попытке выиграть – на карту самое жизнь.
…Они продвигались на запад, а достигнув Миссури, повернули на север – вдоль правого берега широкой темноводной реки. Потом пересекли границу Южной Дакоты в районе Су-Сити и снова взяли курс на запад, выбрав дорогу, ведущую прямо в Монтану. Проехав по северной части заповедника Бедлендс, они увидели прямо перед собой горы Блек-Хиллс, окрашенные пурпурным цветом заходящего солнца. В полном молчании миновали они горы, и неизбывная печаль, сковавшая их души, казалось, стала еще горше, впитав в себя множество людских бед, память о которых жила в этом суровом пустынном месте.
Ни у Лиз, ни у Гарри не было тут знакомых, и поэтому Энни заблаговременно заказала комнату в небольшой гостинице рядом с Маунт-Рашмор. Энни никогда не видела возведенный здесь памятник и давно собиралась как-нибудь приехать сюда с Грейс. Но теперь, подъехав в полной темноте к гостинице и выходя из автомобиля под дождем, Энни уже ничего не хотела и радовалась хотя бы тому, что ей не придется вести светскую беседу с хозяевами, которых никогда больше не увидит.
Все комнаты в гостинице носили имя какого-нибудь президента. Им достался номер Авраама Линкольна, на каждой стене были всем известные портреты со знаменитой бородой, а над телевизором висел в рамке отрывок из его геттисбергской речи, частично загороженный программкой
Конь, похоже, привык к путешествию. Заключенный в узкое стойло трейлера, он уже не бросался на Энни, когда та вступала в отгороженный закуток, а прижимался к стене и напряженно следил за ней из темноты. Бросая ему свежую охапку сена или заменяя ведра с едой и питьем, она всегда чувствовала на себе его взгляд. Он ни к чему не притрагивался, пока за ней не закрывалась дверь. Энни всем своим существом чувствовала исходящую от него угрозу, и эта открытая враждебность так пугала ее, что потом у нее еще долго колотилось сердце.
Когда Энни вернулась в номер, Грейс уже разделась и лежала в кровати спиной к стене – спит она или только притворяется, сказать было трудно.
– Грейс? – тихо позвала Энни. – Ты разве не будешь есть?
Никакой реакции. Энни хотела спуститься в ресторан одна, но у нее не было сил. Она долго сидела в горячей воде, надеясь, что ванна успокоит ее. Но сомнения все больше опутывали ее разум. Казалось, она впитывает их с паром, заполнившим ванную комнату. О чем она только думает, таща за собой с безумным энтузиазмом первых пионеров два измученных, искалеченных существа? Молчание Грейс и безжалостные, холодные просторы этой земли – все это заставило Энни вдруг почувствовать себя бесконечно одинокой. Чтобы прогнать эти мысли, она скорчилась и положила ладони меж бедер. Лаская себя, она стремилась вызвать хоть какой-то отзвук в своем безжизненном теле. Наконец лоно ее пронзила сладостная судорога, и она забылась.
Этой ночью Энни приснилось, что они с отцом в одной связке, как альпинисты, идут по снежной вершине – ничем таким они никогда не занимались. По обе стороны – отвесные обледеневшие каменные стены, ведущие в пропасть. Сами они оказались на нависшей над бездной огромной ледяной глыбе, и отец успокаивал ее, говоря, что здесь безопасно. Он шел впереди и, поворачиваясь к ней, улыбался точь-в-точь как на ее любимой фотографии – эта улыбка говорила ей, что отец рядом и всегда защитит ее. И когда он в очередной раз обернулся, Энни вдруг с ужасом увидела, что за его спиной – трещина, и она растет, все увеличиваясь… Ледяной край с хрустом обламывался и сползал в пропасть. Энни хотела закричать, но у нее перехватило горло. Отец увидел трещину в самый последний момент, когда ничего нельзя было сделать. Он полетел вниз, за ним скользила веревка, и Энни поняла, что единственная возможность для нее спасти себя и его – это резко отпрыгнуть в сторону. Она так и сделала, но веревка не дернулась и не натянулась – и она сама полетела в пропасть…
Энни проснулась поздним утром. На этот раз они спали долго. Дождь все еще лил, заметно усилившись. Маунт-Рашмор была затянута облаками, и увидеть высеченные в ней фигуры президентов было невозможно. Женщина-портье сказала, что в ближайшее время изменений в погоде не предвидится. Но поблизости есть еще гора со скульптурами – там они могут взглянуть на изваяние Безумного Коня.
– Спасибо, – поблагодарила Энни. – Но один у нас уже есть.
Позавтракав и расплатившись, они двинулись в путь. Въехав в Вайоминг, они обогнули с юга Девилз-Тауэр и Тандер-Бейсин и, переправившись по мосту через Паудер-Ривер, направились к Шеридану, где дождь наконец перестал преследовать их.