Закон негодяев
Шрифт:
— Конечно, — обрадовался Мирза, — спасибо тебе большое. Он мне очень нужен.
— Вот я об этом и подумал. Он завтра утром уезжает, поэтому я сейчас посылаю его к тебе. Будь здоров.
Пришлось снова одеваться, готовить ручку, блокнот. Бланков для допроса свидетелей уже давно не было, в республике не хватало бумаги. Выручали чистые листы, закупаемые в открывшихся повсюду турецких магазинах. Правда, их приходилось покупать на свою зарплату, равнявшуюся стоимости одной пачки бумаги. Об этом все знали, но предпочитали не говорить вслух.
Председатель колхоза приехал через пятнадцать
— Вагиф Гумбатов, — представился председатель колхоза, — мне приказали приехать к вам.
В нем еще сидели привычки прежних времен, когда просьбы из райкома считались приказами, а визит к следователю прокуратуры всегда оборачивался крупными неприятностями.
— Садитесь, — пригласил его за стол Джафаров, — мне хотелось бы с вами поговорить.
Гумбатов осторожно присел на краешек стула. Он был какой-то испуганный, совсем не похожий на председателей колхозов, какими их привык видеть Джафаров.
— Тяжело вам приходится? — спросил вдруг Мирза. — Целый колхоз беженцев. Всех кормить, одевать нужно.
Гумбатов, не ожидавший такого начала, испуганно посмотрел на следователя.
— Мы всех коров спасли, молоком детей обеспечиваем, — выдавил он.
— Не волнуйтесь, я позвал вас не для этого, — с трудом подавив улыбку, сказал Джафаров, — просто мне нужна ваша помощь. Консультация.
— Конечно, — оживился Гумбатов, не спуская своих испуганных глаз со следователя. Это было единственное чувство, которое еще могло отражаться в глазах председателя — испуг.
— Недавно в горах был застрелен чабан, — начал Джафаров, — мы проводили проверку и вдруг выяснилось, что его убили азербайджанцы. Но самое поразительное, что они действовали вместе с армянами.
— А что здесь удивительного? — вдруг спросил Гумбатов.
— А вы не видите ничего удивительного? — в свою очередь изумился Джафаров.
— Я уже всему перестал удивляться, — просто ответил Гумбатов, — простите, как вас зовут?
— Мирза…
— Да, уважаемый Мирза-муэллим, [2] я столько в жизни увидел, что совсем разучился удивляться. Теперь я верю во все, что угодно. Разве кто-нибудь думал, что разрушится Советский Союз? Разве кто-нибудь мог предположить, что не будет коммунистов? Разве я мог увидеть даже в страшном сне, что мы будем воевать с армянами и весь мой колхоз будет беженцами на собственной земле? После этого я уже ничему не удивляюсь. Простите, я говорил слишком много.
2
Муэллим — дословно учитель. Традиционное обращение, принятое на Востоке по отношению к уважаемому человеку.
— Нет, нет, ничего. Но вы же сами говорите, что это невероятно — такая война, такая вражда и теперь вот эта банда.
— Никакой вражды нет, — возразил вдруг Гумбатов, — знаете как мы жили до этого Горбачева, будь он проклят сто раз. В соседнем районе свадьбы играли. А как мы дружили. Ко мне из
Будь проклята эта война. Мы жили с армянами, как братья. Сейчас об этом не любят вспоминать. Пусть меня разрежут на тысячу кусочков, но я все равно скажу: мы жили дружно, как соседи, как друзья, — Гумбатов разгорячился, видно эта тема не давала ему покоя, была его неосознанной болью, волновала его, — кому нужна была эта война? Хотите, я вам скажу: толстосумам всяким, проходимцам, мерзавцам, которые успели награбить денег и боялись ответственности. Говорят, армяне поднялись за свободу. Не правду говорят. Мы еще долго встречались по ночам, уже после начала этой истории. Они мне говорили: нам ничего не нужно, как жили, так и хотим жить. Пусть нам дадут просто спокойно жить. А вот не давали. И с той, и с другой стороны.
— У вас целая философия, — сказал Джафаров.
— А вы поезжайте со мной в лагерь, посмотрите, как мои люди живут, — окончательно расхрабрился Гумбатов, — в палатках, на земле, больные, раненые, дети, старики. Дети полгода в школу не ходили. Кому нужна была эта война, я вас спрашиваю? Я же здесь всю жизнь живу — мне газеты не нужно читать, чтобы знать о Карабахской войне. Да, нам очень плохо. Столько убитых, столько пропавших, дома наши разрушены. А что, армянам очень хорошо? Они живут теперь на этих землях? Ничего подобного. Тоже не живут, уезжают, не хотят вечно на войне жить, понимают: мира здесь уже не будет.
— Не мы первые начали эту войну, — сухо заметил Джафаров. Он уже начал жалеть, что коснулся этой темы. Но Гумбатова не так легко было остановить.
— Когда убили в Аскеране двух наших парней, я предложил: поедем в Степанакерт, договоримся по-хорошему. Не можем мы жить как кошка с собакой, соседи ведь, столько тысяч лет живем рядом друг с другом. Но все словно голову потеряли. Потом Сумгаит был. Я и тогда говорил и теперь — бандит не имеет национальности. Нужно было об этом сразу сказать. А потом начали выгонять азербайджанцев из Нагорного Карабаха и из Армении. Можно было остановить все тогда, но поджигали, кричали о справедливости, людей на митинги звали. А кто войны хотел — засевшие в Степанакерте люди, которым нужно было спасать свои миллионы. А потом к ним подключились сидевшие в Баку мерзавцы, сразу понявшие, что можно заработать на этой войне. Вы правда не знаете, сколько людей миллионерами стали во время этой войны? Неужели не знаете?
— Это к делу не относится, — Джафаров потерял терпение, — давайте говорить о нашем конкретном деле.
— Давайте, — снова потух Гумбатов, и вдруг произнес:
— я знаете, что недавно понял? Любая война, даже самая справедливая, начинается негодяями, которые втравливают в нее свои народы. Вообще, любая война — это заговор негодяев против честных людей, это война негодяев против нас с вами. Вот, что я вам скажу.
Джафаров отвернулся. В душе он был согласен с Гумбатовым и понимал его излишнюю горячность — беженцы действительно жили в нечеловеческих условиях.