Зал ожидания

Правдин Лев Николаевич

Анюта подошла к Юлии Ивановне, обняла ее.

— Не выдумывай, Юлия. Дочку твою я всегда любила, а теперь еще и уважаю. Вот с этой минуты уважаю за то, что любовью своей не поступилась. А то, что у нее это словно бы играючи, то это уж такого человека ты вырастила. Ты, Юлия, сама-то тоже шутя человека полюбила, а вот как обернулось. На всю жизнь, если бы не война. А я вот своей любви сберечь не сумела… Ну и ладно. Теперь все обговорили, так и давайте ужинать.

16

Рано

утром Федор, уже совсем одетый, заглянул за перегородку. Сестра лежала в постели, но не спала. Они попрощались, ничего не говоря друг другу, потому что все необходимое уже было обговорено.

С чемоданом в руке вышел Федор из калитки. Катя ожидала его на той самой скамейке, где в день его возвращения она прикорнула под его надежной рукой. В легком клетчатом пальтишке и пестрой косыночке она была совсем, как та девчонка, которая провожала его в армию, и совсем не та. Но это так ему показалось только в первую минуту, пока она, еще не видя его, щурила на сверкающую воду свои круглые глаза. Увидав Федора, она живо обернулась и встала.

— Как ты долго, — проговорила она ворчливо, попросту, словно бы и на самом деле была его сестрой. Она сказала это, как всегда, будто и не было вчерашнего его признания и она ничего не говорила ему про свою любовь. — Ну, пошли скорее, а то на электричку опоздаем. А я все-таки поиграю со своей студенческой судьбой: вдруг да подсунет она мне вопрос полегче…

Они шли по сверкающим лужам, весенний ледок хрупко звенел под ногами. И разговор у них так же хрупко позванивал и ломался.

— Я тебя буду ждать, — сказал Федор.

— Запретить не могу, но лучше не надо. — Она похлопала по рукаву его шинели: — У нас учится одна девочка. Очень хорошая. Тихая. Хоровичка. Хочешь, познакомлю?

— Я сказал: буду ждать тебя.

— Ну, жди, — досадливо разрешила Катя и пошла вперед Федора, высоко вскинув голову.

Звенел весенний непрочный ледок, и весенний воздух был так же хрупок и чист. Вот уже и вокзал.

Глядя, как трепещет на ее спине уголок пестрой косынки, Федор сообщил:

— Звонил мне Колька Зубков. В общежитие.

— Меня ищет.

— Адрес спрашивал. Я сказал, что сам не знаю.

Катя даже не обернулась. Только уже пробегая по ступенькам на платформу, торжествующе прокричала:

— Найдет. Федюнечкин, шевели ногами, электричка подходит!..

17

Именно с этого дня началось Федорово ожидание, к которому он до того привык, что оно стало как бы воздухом его жизни. Со временем

он даже перестал замечать свое состояние, и даже, как мне показалось, все, что он рассказал, все эти воспоминания о жизни и любви нисколько не взволновали его.

Мы сидели в тесной его каюте и пили чай, горький и терпкий, как и воспоминания тихого человека. Глазуновская красавица смотрела на нас из-под жемчужного кокошника. У нее были огромные глаза, требовательные и чуть лукавые. Светлана говорила, что она похожа на Катю.

— Нет, нисколько не похожа. — Федор Васильевич даже не посмотрел на портрет. — На нее похожих никого нет.

Он любил Катю, но не сумел об этом сказать и не сумел ничем привлечь ее любовь и даже хотя бы ее внимание. В этом все дело. Не стал я расспрашивать о ней, но Федор Васильевич сам сказал, где она и как живет. Вышла она замуж за Николая Зубкова. Верно, походил он за ней. Нет, она нисколько не морочила ему голову, сразу сказала, что любит его одного и уже давно. В театр, на танцы — пожалуйста, а больше никуда. В загс — тем более. Институт закончила — поженились.

— Так теперь-то чего вам ждать? — спросил я.

— А не знаю. — Подумал и сам спросил: — А разве так уж надо точно знать, чего ждать? Да этого и невозможно знать. Если у человека ничего нет, так ему это и все равно. А чтобы уж ничего не ждать, этого нельзя. Человек должен ждать.

Катер пришел только под утро. Истерично покрикивая сиреной, он вынырнул из тумана и приткнулся к пристани своим белым бортом. Федор Васильевич поймал брошенную с катера чалку и накинул ее на кнехт. С грохотом выдвинул сходни.

Пассажиры торопливо занимали места, кому только на ту сторону, до Быковки, — на палубе, кому подальше — спустились вниз и там расположились на диванах досыпать.

Катер вздрогнул и ожил. В стальной его утробе заговорили дизели. Коротко рявкнув сиреной, судно начало отодвигаться от пристани.

Туман расстилался, клубясь над водой, словно огромная река готовилась закипеть. Потеплело небо за лесистыми горами. Туман отяжелел и пошел оседать. Начинался день — ясный и тихий. Осень — пора тревожного и покорного ожидания…

Стоя на корме, я смотрел, как уплывает пристань и как по лестнице поднимается Федор Васильевич с ведром и шваброй.

Пошел наводить порядок в зале ожидания.

₁₉₈₁

_{Пермь — Комарово}