Замена
Шрифт:
– Будто он один в классе, – закончила я, видя, что Анатоль сейчас смутится и замолчит.
Он кивнул. Медленно и удивленно – как при замедленной съемке, а у меня в голове дернулся якорь фантомной боли.
– Идите за мной, – сказала я.
Вопросы «как?», «почему он?..» и все на них похожие – это все потом.
– Зачем? И к-куда?
– В ученическую столовую. Покажите мне этого ученика.
– Но зачем?
Я обернулась:
– Вы знаете, как его зовут?
– Э, нет… Откуда?
– Значит, покажите.
– А если он уже поел? – с раздражением
– Да.
– А когда найдем – съедим?
– Нет.
Кажется, со мной здоровались. Кажется, кто-то смотрел на новенького, идущего за мной. Я слышала неподражаемый запах столовой – запах, отбивающий напрочь даже самый сильный аппетит. Я слышала шум за дверями в зал для учеников.
– Мисс Витглиц… – неуверенно позвал Куарэ. Иронии в голосе уже не осталось, и это хорошо.
– Мистер Куарэ, вы уже подписали документы?
– Нет, но…
– Тогда просто покажите мне его. И… Лучше уезжайте. Ничего не подписывая.
Анатоль Куарэ смотрел на меня искоса, и я понимала, что очень плохо разбираюсь в людях, потому что теперь он точно останется.
С другой стороны, возможно, я как раз начинала разбираться, потому что на самом деле у него не было выбора.
2: Лихорадка
Каждый вход в класс – это маленькая смерть. Я всегда оставляю что-то на пороге, перед гомоном голосов, на фоне которого обязательно выделяется один. Всегда – один. Там другой мир, и туда надо попасть. К сожалению, надо.
Наверное, для кого-то это рутина – вот так умирать. Умер – и не заметил.
– Добрый день. Садитесь.
Я всегда поворачиваюсь к классу за два шага до учительского стола, но только сегодня обратила на это внимание. Выглядело это открытие примерно так: «Оказывается, я дышу».
Класс – это пространство, и половину своей работы ты выполняешь, грамотно занимая его. Ходить между рядами на контрольной – всего лишь ничтожная часть настоящего умения. Важно уметь смотреть, уметь стоять, чувствовать освещение. Свет крадет часть стереометрии, свет меняет ее, и все выглядит иначе. Учитель, который не реагирует на игру светотени, – это как плохой фотограф: результат есть, но лучше бы его не было.
Если бы я стала учить кого-то педмастерству, я бы начала со слов: «Класс – это пространство». Эти слова, наверное, ничуть не хуже других, ведь я помню свои учебники по педагогике. Их писали люди, ни разу не видевшие школы.
– Осень любили многие поэты, но не все умели видеть в ней руку высшей силы.
И – взять нить тени. Никакой переклички – я знаю их всех в лицо, и, в конце концов, первые минуты – всего лишь вступление. Или я погружу их сейчас в свое пространство, в свою тему, в свой урок, или они погрузят меня в свое пространство.
«Погружение…»
Очень иронично. Наверное, доктор Мовчан именно сейчас рассказывает Куарэ-младшему о микрокосме, персонапрессивном ударе и интрузии. Доктор вряд ли озаботилась аккордами и вступлениями, потому
«Много лишних мыслей. Хватит, Соня».
– Осень – это то, что вы видите за окном.
Ни единого жеста: они все равно невольно повернут головы. Ни грамма внимания кому-то конкретному – это все потом, потом, когда настанет время обсудить, поделиться, проанализировать.
– Вы видите погоду, а поэт увидел там метафору вечности. Увидел возможность соединить невозможное. Рильке – поэт почти неощутимого парадокса.
И пока они еще воспринимают последние слова, пока соединяют значения слов, нужно идти дальше.
– Файл «Осень». Откройте его.
Мне легко. Экраны лэптопов сейчас подсвечивают почти потерявшиеся во вступлении лица. Значит, правильным было все: тон, настрой, перемещение.
«Вы мало жестикулируете, Витглиц».
Возможно, замдиректора. Я непременно учту ваше замечание – как только моя техника перестанет работать.
– Первые три строки. Как вы понимаете эти образы? Какую картину видел поэт?
Тишина, шепоток. Мне интересно, что сейчас произойдет, кто откликнется, как дальше пойдет мой урок. Это самый непредсказуемый момент, потому что одна неудачная шутка, одна глупость – и всю атмосферу, всю игру света и тени придется строить заново. Или превращать урок по лирике в хороший урок по учебнику.
– Ну, он не видел, наверное, откуда падают листья, мисс Витглиц.
Умная и тонкая девочка, прячущая себя за бойкостью, – обычное дело.
Можно сделать замечание за вызывающее «ну» – но не на первом ответе. Потому что это значит порвать рисунок. Грубо, наотмашь. Иногда нужно рвать, когда картина ведет сама себя, когда ход урока определяют ученики. Или когда именно твой урок выявляет одного из Ангелов.
«Интересно, как повел себя Куарэ, когда почувствовал его?»
– Хорошо, Виктория. Прочитайте эти строки вслух.
– «Как бы из дали падают листы, отмахиваясь жестом отрицанья, как будто сад небесный увядает…»
Виктория посредственно читает стихи. А значит, сейчас кто-то почувствует шанс отличиться. И я, если не забуду за своими странными мыслями, поймаю нужный взгляд ревнивой конкурентки. Главное, взять светотень.
Осень за окном добавляла болезненного вдохновения.
Это так легко: вести урок в классе, который уже давно твой, очень давно. В обычной школе выпускной класс – центр внимания. У нас – пустая порода. Каждый ученик уже давно проверен, все они пристально изучены в огне педагогических коллизий, и Ангелов среди них нет – отработанный материал. Счастливчики. Они получат престижный диплом, самые лучшие рекомендации, вступят без тестов в десятки университетов по всему миру. А в придачу – пробуждение среди смятых простыней, в холодном поту, без дыхания. Ровно в два тридцать ночи, всегда в два тридцать. Может, кто-то вспомнит неожиданно выехавших и отчисленных одноклассников, болеющих учителей, постоянные медосмотры.