Замыслил я побег..
Шрифт:
— Андрей, — вдруг сказал Борис Исаакович, — вы не совсем точно ответили этому… ну, допустим, есаулу… Таргитаю упали с неба молот, плуг и еще жернова. Из чистого золота, это верно. Но не серп!
— Повезло! — заметил Башмаков.
— Борис Исаакович, иногда в споре можно поступиться мелкой деталью ради большой исторической правды.
— Не думаю. Большая историческая правда держится исключительно на мелких деталях. Но вы не так уж далеко отошли от истины. В первые годы советской власти на гербе действительно были плуг и молот, а позже плуг поменяли на серп. Я думаю, из-за того, что серп выглядит погеральдичнее…
— Ну
— Да. А вашу повязку с посолонью я вам, Андрей Федорович, давно уже рекомендую снять. Очень уж на свастику смахивает.
— Это, Борис Исаакович, древний арийский знак.
— Я-то знаю. Но ведь вы это каждому не объясните! — возразил генерал.
Башмаков вдруг уловил некоторую наигранность в их словах и понял, что свой привычный спор они повторяют специально для него, оттачивая аргументы и проверяя реакцию нового человека.
— Но ведь вы же сами ходите со Сталиным.
— Я ценю в нем великого стратега и геополитика.
— А ГУЛАГ?
— ГУЛАГ он искупил победой над Гитлером. И кто вам сказал, что, если бы Ленин прожил лет на двадцать дольше, ГУЛАГа не было бы? Соловки ведь еще при нем появились.
— Но ведь вы это, Борис Исаакович, каждому не объясните.
— Видите ли, Андрей Федорович…
В это время над площадью разнесся громовой треск включенного микрофона. Зюганов поднял над головой руку и зарокотал:
— Товарищи! Преступный режим Ельцина…
До позднего вечера они слушали ораторов и скандировали что-то упоительно антиправительственное. Митинг закончился принятием резолюции о немедленной отставке Ельцина. После этого люди успокоились и пошли по домам. Площадь начала пустеть. Оставались лишь группки тех, кто не успел доспорить:
— …Руцкой? Да что же вы такое говорите! Руцкой такой же мерзавец… Это он расколол коммунистов! А Хасбулатов вообще чечен… Они его специально в оппозицию внедрили. Он провокатор.
— Это ты провокатор!
Самая большая кучка собралась вокруг Каракозина. Джедай пел, наяривая на гитаре:
И чтоб увидеть свет зари Измене вопреки, Предателей — на фонари Вдоль всей Москвы-реки!Народ подхватывал:
Вдоль всей Москвы-реки, И Волги, и Оки…Когда песня закончилась, знакомый уже есаул Гречко обнял Каракозина и достал бутылку водки:
— Сам сочинил?
— Сам.
Потом, когда выпили, казак обнял уже и Бориса Исааковича, бормоча, что ничего против отдельно и конкретно взятых евреев он, конечно, не имеет, но всем им в совокупности не может простить расказачивания.
— Что они на Дону-то творили, нехристи в кожанках! Что творили!
Борис Исаакович согласился: да, расказачивание было трагедией русского народа.
— Казацкого народа, — поправил есаул.
— Допустим. Но евреи как нация к ней отношения не имеют. Хотя, конечно, среди большевиков было немало евреев…
— И к лютому убийству государя императора с чадами и домочадцами тоже не имеют отношения? Опять большевички виноваты?
— Да, большевики.
— А надпись
— Надпись была на немецком.
— Врешь!
— Есаул, как вы с генерал-майором разговариваете? — прикрикнул Джедай.
— Виноват… Правда на немецком?
— На немецком, — подтвердил Каракозин и повернулся к Башмакову.
— На немецком! — кивнул тот, хотя понятия не имел, о чем идет речь.
— Ну, тогда все правильно, — заулыбался есаул, — революцию-то на немецкие денежки делали. Ленина с Троцким в вагоне из Германии привезли. И надпись на немецком. Все сходится… Выпьем, Исакыч!..
Когда они уже возвращались домой, Каракозин ядовито спросил:
— Борис Исаакович, значит, нельзя поступаться мелким фактом ради большой исторической правды?
— Нельзя.
— А строчечки-то на стене из Гейне были… «И только лишь взошла заря, рабы зарезали царя…»
— Говорите прямо. Гейне был евреем, так? Вы это, Андрей Федорович, имеете в виду?
— В общем, да.
— А если бы это были строчки из Пушкина или Рылеева? Это меняло бы дело? «Самовластительный злодей, тебя, твой род я ненавижу, твою погибель, смерть детей с жестокой радостью я вижу!»
— Но ведь строчки тем не менее из Гейне. И Юровский был евреем, и Голощекин…
— Ах, Андрей, на все процессы надо смотреть исторически. Не забывайте, у евреев были очень сложные отношения с империей…
— А у вас? — неожиданно для себя спросил Башмаков.
— У меня? Я ведь, Олег Трудович, не еврей. Я — советский человек. И всю жизнь считал, что это очень хорошо.
— А теперь?
— А теперь не знаю… Я всегда считал главным историческую правду. И кажется, ошибался. Главное — миф, который создает себе каждый народ. Русские, например, считают себя освободителями. Евреи — мстителями. Неважно, насколько это соответствует действительности. Так они себя ощущают. Таковы их главные мифы. Русские при каждом удобном случае будут всех освобождать, проливая кровь и не спрашивая, хотят этого другие народы или не хотят. А евреи будут мстить. Если есть реальный повод для мщения — хорошо; если нет — его придумают. Революция — самое лучшее для мщения время. Вот почему так много евреев в любой революции. Вот почему Россия, когда ощущала себя освободительницей, так стремительно росла. Вот почему Германия всегда проигрывала. Нельзя победить, сознаваясь себе в том, что ты захватчик. Но сейчас все меняется… Сейчас у России вообще нет мифа. И в этом катастрофа…
— Значит, все дело только в мифе?! — Каракозин в волнении закинул гитару на спину.
— Да, в мифе, — кивнул генерал.
— Выходит, у какого народа воображение сильнее, тот и прав перед историей и Богом?!
— Перед историей — да. Перед Богом — нет… Кто знает, возможно, на судных весах будут взвешивать не только души, но и целые народы…
19
Эскейпер вдруг почувствовал жажду, отправился на кухню и напился из трехлитровой банки с уксусным грибом, похожим на серую неопрятную медузу. Бабушка Дуня называла его «грип». У Башмакова мелькнула даже мысль прихватить с собой на развод отпочковавшуюся маленькую медузку. И будет у него там, на Кипре, к изумлению слуг, трехлитровая банка с обвязанным серой марлей горлышком, а внутри…