Записки агента Разведупра
Шрифт:
— Вы же большевик? — напомнил я ему.
Он растерялся.
— Да… был… Да!.. работал на них. Но меня бросили, бросили, как собаку, в Берлине. Знаете, что Аренс в Варшаве со мною сделал? Ударил по лицу — вместо денег. Я этого им не прощу. Нет, не прощу. Все исполнял по их указке. Провоцировал, а теперь они же изгнали меня из Германии. Кто сфабриковал дело Бора? Я, милостивые государи, я…
— Могут, — лаконически ответил я.
Он опустил голову и рассмеялся.
— Ха-ха-ха! Палачи. Они все могут, вы правы. Они взорвали Софийский собор. Ах, что говорить о них. Вы сами знаете, что они могут. Убить меня! Ха-ха-ха! Пусть убьют, но я этой сволочи раньше в лицо брошу все, что накопилось на душе.
— Это им как с гуся вода, — заметил я.
— Да, да, да. Они звери, хуже! Что они? А? — хрипло сорвалось с уст Дружеловского, и он вскочил со скамьи.
Прошелся по комнате, заложив руки за спину. Остановился около окна и, повернув ко мне искаженное злобой лицо, вскрикнул:
— Я знаю, что они меня убьют, как паршивую собаку! Знаю, но я сознательно иду на это. Перед тем как покинуть эту землю, которая терпит этих презренных палачей и убийц, я раскрою карты. Я подведу к стенке кое-кого. Я знаю такие дела, что сам дьявол ахнет. Заплету веревочку, мое почтение. Пусть только начнут допрашивать. Кто убил товарища Гранского в Константинополе, а? Куда делись триста тысяч долларов курьера Ашинадзе? Кто был тот милостивый государь, который отравил старого партийца Лобановского-Ярева в кильской гавани? Я знаю все тайны господ Аренсов, Воровских, Оболенских и прочих потрошителей. Все скажу следователю, все раскрою.
— Знаете что, господин Дружеловский, успокойтесь лучше и не рассказывайте тайн, которые мне также знакомы. Хотите чаю? — произнес я, желая прекратить надрыв больного человека.
Несомненно в это время Дружеловский был близок к сумасшествию.
— Я не могу простить им нанесенной обиды, — пробормотал он и, обхватив рукой решетку, припал головой к железу.
Плечи вздрогнули. Кажется, он заплакал. Через несколько дней его вызвали в канцелярию и сообщили, что ему дана виза в
Он собрал свои вещи и, простившись со мною, покинул камеру.
Прошел месяц или больше, точно не помню, я прочел в газете дело Дружеловского и финал его бурной жизни. Высшая мера наказания.
«Могут ли они убить меня?» — пришла на память фраза расстрелянного, и я ответил его же словами: да, они все могут.
Еще раз эта фраза напомнила мне о действительном всемогуществе большевистских агентов, а именно в день моего отъезда из Гамбурга в Южную Америку.
Случайно в одном окне каюты первого класса я увидел знакомое, красное, упитанное лицо.
Бергман-Венникас.
У стюарта мне удалось разузнать о знатном пассажире следующее: германский фабрикант Рихард-Карл Миллер, родом из Ганновера, 32 лет, направляется по делам своего предприятия (с образцами трикотажных изделий) в Рио-де-Жанейро.
«Надо подпустить ему «свинью»», — решил я, прогуливаясь по нижней палубе океанского гиганта. Но вскоре я убедился, что мое намерение может стоить мне жизни.
Бергман ехал не один, а в обществе какой-то элегантной дамы, блондинки, и двух молодых брюнетов, не то испанцев, не то итальянцев. Весь путь я избегал попадаться на глаза «фабриканту» Бергману. Издали наблюдал за почтенной компанией чекистов, едущих в заокеанские страны пассажирами первого класса…
Наконец — Сан-Пауло.
«Тени прошлого» стояли около борта парохода — в белых костюмах и махали широкополыми шляпами сошедшей на берег попутчице. Гора кожаных чемоданов, баулы, шляпные картонки погружены мулатом-шассером в автомобиль.
Она кивает затянутой в лайке рукой «фабриканту» и роскошный «роллс-ройс» мчит ее в лучший отель.
Я увидел ее вблизи… Она пронеслась мимо меня — в зеркальном овале я увидел ее глубокие, обрамленные перистыми ресницами глаза. Их я узнал, узнал бы всегда, в толпе тысяч крашеных, подведенных, омоложенных женщин, нашел бы их демонический алмазный блеск…
Гибсон…
На «фазенде» моего брата началась для меня новая жизнь.
Мое прошлое погребено, но сам я не могу еще порвать с красным ужасом; боюсь их мести, ибо они все могут.