Записки партизана
Шрифт:
— Воды!.. Братцы!.. Воды!.. — прохрипел кто-то рядом с Батуриным.
Батурин повернулся, хотел было подползти к соседу, но снова потерял сознание. Он то приходил в себя, то снова проваливался в душную темноту. Он видел перед собой воду, много воды. Он купается в Кубани, пригоршнями пьет холодную прозрачную воду…
Когда Батурин окончательно пришел в себя, все его тело ныло. На лице запеклась кровь: видно, он разбил голову, падая на пол. Живот опал, но до него нельзя было дотронуться: казалось, внутри все было сожжено…
Загремел
— Вот этот! — услышал Батурин.
Его подняли, поставили на ноги и повели по коридору. Потом вывели во двор.
Стояла прохладная темная ночь. Ночной воздух освежил Батурина. Только внутри все по-прежнему горело и все так же мучила жажда.
Его снова ввели в какой-то коридор. Наверху, под самым потолком, тускло горели электрические лампочки. И вдруг Батурин увидел: открылась дверь, и из нее вышел… Петр Евлампиевич Бутенко. Он шел свободно, без конвоя, с маленьким чемоданчиком в руке.
Вначале Батурин решил, что ему почудилось; нет, это был Бутенко с комбината — механик точных приборов — в обычной своей замасленной спецовке, худой, сутулый, с длинными волосами, делавшими его похожим на художника.
Когда Бутенко поравнялся с Батуриным и глаза их встретились, Батурину показалось: Бутенко ободряюще улыбнулся. И все же сердце у Батурина тревожно колотилось: «Кто же Бутенко — враг или друг?..»
— Давай сюда! — раздался знакомый голос лейтенанта.
Батурина втолкнули в комнату, ту самую, где недавно его накачивали рассолом. И первое, что увидел механик, было ведро воды. Оно стояло на полу перед столом.
— Вам хочется пить, господин Батурин? — насмешливо спросил немецкий лейтенант. Как и в прошлый раз, он стоял у стола, держа руки в карманах. — Вам хочется пить, господин Батурин? — повторил он. — Вот полюбуйтесь — вода чистая, холодная, без рассола. Если вы готовы быть сегодня более разговорчивым, чем в позапрошлую ночь, — пейте на здоровье… Ну, так как же? Согласны?
Батурин собрал всю свою волю, провел языком по пересохшим, растрескавшимся губам.
— Нам не о чем говорить…
— Вы правы: нам не о чем долго говорить. Я хочу от вас только фамилию того, кто посоветовал вам прятать готовые детали. Только фамилию! Тогда вы вдоволь напьетесь воды и я отпущу вас домой. Я не сомневаюсь — вы скажете мне эту фамилию: не такие, как вы, становились у меня разговорчивыми! И поэтому я готов дать вам аванс… Воды! Полкружки! — приказал он солдату.
Какое это было наслаждение — пить воду! Зубы стучали о края кружки. Тонкая струйка стекала по подбородку. И вода казалась такой драгоценной, что было жалко каждую каплю.
Три-четыре глотка — кружка опустела, но жажда не утихла. Пожалуй, пить хотелось даже еще сильней. Батурин поднял глаза. Лейтенант продолжал улыбаться. Ему, видно, доставляло удовольствие наблюдать за мучениями механика. И снова Батурин собрал всю свою волю и спокойно посмотрел в лицо немца.
— Еще хотите, господин Батурин?
— Нет… не хочу…
— Скоро же вы оправились! Ну,
— Я не скажу ничего другого, кроме того, что уже сказал.
— Скажешь! — заорал немец. — Скажешь! Эй, раздеть его!
Подбежали два немецких солдата, повалили Батурина на стол, стащили с него сапоги и снова привязали к столу. Один из немцев начал было присоединять электропровода к его ногам, как неожиданно зазвонил телефон на столе лейтенанта.
Немец назвал в трубку свою фамилию. Голос его мгновенно изменился — стал почтительным и приторно сладким. Солдаты замерли, склонившись над Батуриным, стараясь не дышать.
Телефонный разговор кончился, лейтенант сказал «слушаю-с» и положил трубку.
— Твое счастье, что мне сейчас некогда. Но мы еще увидимся! Советую на досуге подумать… Отвести его обратно! Быстро!
Солдаты подхватили Батурина под руки и вытащили из комнаты. Снова они шли по коридору, по двору, снова по коридору. И, наконец, все та же горячая камера… И опять кружилась голова, мутился рассудок, и перед глазами по-прежнему стояла полноводная широкая Кубань. Кто-то бредил рядом… Батурин вскоре потерял всякое представление о времени…
Очнулся он в коридоре: всех, кто был в камере, немцы неожиданно выбросили из нее. Немцы торопились: должно быть, готовили место для новых «жильцов».
Прохладный воздух коридора освежил Батурина. Его перевели в общую камеру. И тут ему повезло: вскоре всех, кто сидел в этой камере, повели в уборную.
Батурин припал к водопроводному крану. Как вкусна была вода! Батурин пил, пил, не отрываясь, и никак не мог напиться досыта. Громадным усилием воли он заставил себя оторваться от крана…
В камеру он вернулся значительно окрепшим: уже не так мучила жажда, утихли резкие боли в желудке.
И вдруг снова открылась дверь. Грубый голос крикнул:
— Батурин! Выходи!
Неужели опять на допрос?.. На этот раз механика повели в другой конец коридора и втолкнули в полутемную камеру.
В тусклом свете слабой лампочки, висевшей под самым потолком, Батурин разглядел смутные силуэты людей. И вдруг они, эти люди, бросились к нему. Они обнимали его, радостно и горячо шепча:
— Петька!.. Батурин!.. Живой!..
Только тут механик понял, что это были его ребята, все шестеро батуринцев. И никого постороннего. Только свои!
Они улеглись на полу, тесно прижавшись друг к другу, и, возбужденные неожиданной встречей, перебивая друг друга, шепотом рассказывали о том, как их пытали. Батурин вглядывался в истомленные лица товарищей и радостно улыбался: друзья снова вместе, и все выстояли — ни один не проговорился, не предал.
Но все-таки кто же донес на них? Батурин рассказал о своей встрече с Бутенко. Мнения разделились. Одни считали, что Бутенко — изменник, подосланный Шлыковым и продавшийся немцам: иначе почему же ночью, как свой человек, свободно ходит он по коридорам жандармского управления? Другие, наоборот, как утопающий за соломинку, ухватились за Бутенко: он — наш, его Лысенко послал разведчиком к немцам…