Записки сыщика
Шрифт:
Увидев гостя, незнакомец вскочил и, извиняясь за то, что он не одет, предложил садиться на стул.
Сыщик уселся, закурил папиросу и предложил управляющему (будем его покуда называть управляющим) отправиться в трактир почайничать.
Предложение было охотно принято. Управляющий поспешно оделся, и они отправились в трактир. На улице он сказал сыщику:
– Как сегодня хорошо, светло и тепло! Приятно было бы в такое время побывать на здешнем загородном гулянье.
– Это весьма нетрудно - стоит только взять извозчика. Загородных гуляний здесь очень много.
– Давайте попьем чайку да позавтракаем,
– Очень верю и знаю, как тяжело и больно не видеться долго с близкими сердцу людьми.
В глазах управляющего показались слезы.
– Виноват, - сказал сыщик, - я своим неуместным разговором оскорбил ваше чувство.
– Помилуйте! Я виноват, - отвечал управляющий.
– Просто при в оспоминании о жене и детях я не могу удержаться от слез. Что же мне прикажете делать? Будучи крепостным человеком, я не волен располагать собой. Куда пошлют, туда и ступай.
– А велико ли ваше семейство?
– Жена, двое сыновей и три дочери.
– Вы, вероятно, получаете от них письма?
– Да, получаю, - вздохнул управляющий.
– Так зачем же вы скучаете и убиваете себя? Вы же приехали сюда не навсегда, а на короткое время?
– Так-то так, да ведь Бог знает, что может быть впоследствии. Нынче я хорош, а завтра? Нередко думаю: сделайся я нездоров, кто обо мне на чужой стороне позаботится? Умрешь - кто меня схоронит здесь? И что тогда будет с моим семейством? Ни жена, ни дети не будут знать моей могилы.
– Позвольте узнать, в каких присутственных местах дела вашего господина и в чем они заключаются?
– спросил сыщик.
– Пению время, а молитве час, милостивейший мой государь, - сказал, засмеявшись, управляющий.
– О делах мы будем говорить с вами в другое время, а теперь поговоримте-ка лучше о предстоящем вояже. Я здешних мест совершенно не знаю, да если бы и знал, так одному гулять - со скуки пропадешь. Одному-то, говорят, и под елью бывает келья.
– Он вынул из бумажника кредитный билет в 5 рублей и отдал его служителю.
Выйдя из трактира, они наняли извозчика и отправились в Останкино. Там побродили около часу по саду, соскучились и переместились в Марьину рощу, где, усевшись близ трактира, приказали подать чаю и бутылку рому.
– Я должен вам непременно объяснить об этом повседневном гулянье, сказал, улыбнувшись, сыщик управляющему.
– Здесь вы можете встретить всякого рода удовольствия, например музыку, играющую во всех 24-х тонах, цыганок, отчаянно поющих "Настасью", хор отживших уже свой век песельников; здесь вы можете встретить ремесленника, гуляющего нараспашку, в одном исподнем; здесь нередко нечаянно разбогатевшая красавица, забывая приличия, бессовестно кутит, как у себя дома. Я уверен, что в вашем городе такого разнообразного гулянья не встретишь. Думаю, если вы почаще будете посещать эту рощу, обязательно забудете о вашей скуке.
– Да, пожалуй, сегодня, познакомившись вот с этим благодетельным напитком, - он показал на ром, - я и забуду, но не думаю, чтобы назавтра скука снова не была моим товарищем.
Сыщик напрягся и попытался вызвать управляющего на откровенное объяснение:
– Григорий Григорьевич, позвольте мне попросить вас рассказать о вашей
– Это вы немножко угадываете, - вздохнул управляющий.
– Но должен вам объяснить, что в моем несчастье или, даже можно сказать, преступлении советы добрых людей бессильны. С моим несчастьем разъединит меня только могила! Извините, но больше ничего сказать вам не могу.
– Послушайте, Григорий Григорьевич, - сказал опять сыщик, - я теперь ясно вижу, что вы благородный и добрый человек и никто меня в этом не разуверит.
– Это правда, что я добрый и благородный человек по чувству своему, а не по действию. Я должен в настоящую минуту именовать себя не тем и не другим, а должен называться каторжником.
– Он вдруг схватил сыщика за руку и, поцеловав его в щеку, сказал: - Давайте лучше пить, а не говорить о горе. Я знаю одну песню: "Всего горя не проплачешь, всего не протужишь, выпьешь чарку - и забудешь всю тоску-кручину". Авось милосердие Божие сохранит семейство мое от несчастья, а о себе говорить не буду.
Они взяли стаканы с пуншем, чокнулись и выпили их залпом.
Сыщик велел музыкантам сыграть песню: "Волга-реченька глубока" и начал ее потихоньку подпевать, всматриваясь между тем в сконфузившегося управляющего, у которого на глазах появились слезы. Он сказал:
– Эта песня напоминает мне о родине, поэтому я плачу.
Выпив еще стакан пунша, он предложил сыщику пройтись по роще. По дороге он говорил, что ему хочется побывать в Петербурге, но он не смеет рассчитывать на это, потому что ожидает писем от своего господина, в которых, верно, будет много поручений по тяжебным делам.
На необдуманно высказанные управляющим слова сыщик не отвечал, но, дойдя до конца рощи и посмотрев на часы, сказал:
– Григорий Григорьевич, не отправиться ли нам с вами домой? Времени довольно много - скоро восемь часов.
– Я согласен.
Доехав до Сухаревой башни, они расстались, давши друг другу слово увидеться через день.
Рано утром сыщик вызвал в трактир коридорного служителя с того самого подворья, где остановился управляющий, и заговорил с ним о каком-то приезжем купце. Потом между делом сказал:
– У вас в 9-м номере остановился управляющий. Я с ним познакомился и не могу понять, что за несчастье у него. Он, не объясняя, постоянно плачет. Начинаю думать: не обманул ли он в чем своего барина и теперь не знает, как себя оправдать?
– Помилуйте, о нем этого думать нельзя. Он такой тихий и смирный четвертую неделю у нас живет, и мы от него худого ничего не видели. Один только порок за ним и есть, что он приходит домой всякий день пьяненький. Но зато какой он богомольный: по часу и более молится со слезами Богу и всегда на молитве вспоминает жену и детей. Паспорт у него чистый; деньги, должно быть, при себе имеет порядочные, потому что всякий день обедает и ужинает в трактире и ездит всегда на извозчиках по каким-то своим делам к Сухаревой башне и за Москву-реку.