Записки звездочёта Сириуса
Шрифт:
— Ну конечно, ну конечно… Я, сеньоры, представляю рестораны! Рестораны, бары, кафе, кафетерии, ночные клубы… а также… а также женские школы, бани и музей восковых фигур!
— Итак, — Буль Бурес звякнул маленьким золотым колокольчиком, начинаем совещание!
И сразу же все заволновались, задёргались, зашумели, перебивая друг друга:
— Неслыханно!.. Бунт!.. Заговор!.. А кто такой этот Апчхибосс Утринос, кто? Надо что-то предпринять!.. Народ волнуется!.. Тише, сеньоры, тише!
Буль Бурес яростно затряс колокольчиком. Все
— К стенке всех! К стенке! К стенке! К стенке!
— Сеньоры, — напыжился Буль Бурес, — нет смысла говорить о том, что этот неожиданный заговор низших чинов в армии застал нас врасплох. Они свергли нашего многоуважаемого друга диктатора Прохиндеуса, и ему пришлось, захватив всего лишь несколько жалких миллионов, бежать куда глаза глядят. Тут он сделал паузу и тихо произнёс: — Почтим его память двухсекундным молчанием.
Тишина.
— Они хотят установить свои порядки, — продолжал Буль Бурес, смахнув воображаемую слезу, — даже не посоветовавшись с нами. Они мутят народ! Они призывают всех голосовать за этого безродного Апчхибосса Утриноса — бывшего кондуктора и парикмахера!
— Долой! — завопили все. — Не выйдет! К оружию!
— К стенке! — верещала старуха, топая ногами.
Снова пронзительно зазвенел колокольчик.
— Нам остаётся только одно, — сказал Буль Бурес и положил пухлые ладони на стол, — обратиться к Тайфуну. Только Тайфун может нам помочь!
— Но он может запросить за свою помощь слишком много, — проворчал старик с петушиной шеей.
— Лучше чужой Тайфун, — перебил его Буль Бурес, — чем свои бедняки. Тайфун спасал нас не один раз. Спасёт и сейчас! Лучше опять поделиться прибылью с Тайфуном, чем потерять всё!
— Не хочу терять всё! — заверещала старуха. Когда речь заходила о прибылях, её слух приобретал необыкновенную остроту. — Мятежник! — Она вцепилась в старца с петушиной шеей и начала яростно раскачивать его коляску.
— Но позвольте! Позвольте, — лепетал тот, испуганно пряча голову под одеяло. — Я тоже… Я в порядке совета… Я пошутил!
Лихорадочно крутя колёса, он попытался отъехать в сторону и столкнулся с коляской «железной руды, торговли и транспорта». Обе коляски с грохотом упали. Старец с петушиной шеей и старец с лицом, похожим на сушёную грушу, беспомощно барахтались в груде одеял и молотили друг друга сморщенными кулачками.
— А помнишь, как ты выхватил у меня из-под носа железную дорогу?! — вопил один.
— А ты-то! Ты-то! — пищал другой. — Кто собирался пустить меня по миру, скупая за бесценок старые дома?!
— Сеньоры, спорить некогда. — Буль Бурес взглянул на часы. — Через двадцать минут я вылетаю. Тайфун уже ждёт!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. А вы кто?
Дождь лил две недели. А потом кончился так же внезапно, как и начался.
Небо было голубое-преголубое, как новенькая скатерть, по чьей-то
Из хижин высыпали негры, мулаты, креолы, белые. У негров кожа была чёрная, как ночь; у мулатов — смуглая, как вечерние сумерки; у креолов светло-серая, как ранний рассвет; у белых — красная от загара, как длинный знойный день.
Только у Пень Колодуса, сидящего на веранде, кожа была белая. Белая, как туман над тропическими болотами. А почему б и не быть ей белой? Ему же не приходилось каждый день с утра до вечера работать на плантациях под жарким солнцем. Впрочем, нос у него был красный, как стоп-сигнал. Но не от загара.
Рубщики потянулись к дремучим зарослям сахарного тростника.
Участок у отца Ника, как и у других, был не очень большой. Можно было свободно перекрикиваться с соседями, не очень-то напрягая глотку.
Ник с трудом поспевал за отцом. Он собирал срубленный сахарный тростник, очищал его от жёстких листьев и складывал в кучу.
— Давай, давай! — торопил отец, ловко орудуя тесаком.
— Давай! Давай!..
Хруст, хруст…
— Давай! Давай!..
Хруст, хруст…
Отец опустился на влажную землю. Он сидел в тени, отбрасываемой тростником, и тяжело дышал.
— Устал, — виновато улыбнулся он и протянул мачете Нику. — На, попробуй.
Ник радостно схватил тесак. Жаль, что его не видит никто из мальчишек! Глядя на бесконечную стену тростника, он представлял себе, что перед ним несметная армия врагов.
Вот лысый сеньор — рраз!
Вот управляющий — рраз!
А это — надсмотрщик, а вон — другой, третий… Рраз, рраз, рраз!
Так работать было гораздо легче.
Тростник с хрустом ложился на красную, словно пропитанную вином, землю.
— Давай я, — остановил его отец, и Ник с сожалением отдал тесак.
Вдалеке над стеной тростника проплыла, словно по воздуху, фигура охранника с охотничьим ружьём за спиной. Солнце вспыхивало на блестящих ручках велосипеда.
— Сбегай в рощу, — сказал Нику отец, провожая взглядом охранника, — и нарви бананов, пока никого нет. Только потихонечку!
В банановой роще было тихо и сумрачно. Трубчатые стволы, как бы сплетённые из толстых шершавых листьев, устремились вверх. И под разлапистыми кронами висели тяжёлые гроздья бананов. Ник огляделся по сторонам и полез за плодами.
И вот уже протяни руку — и пальцы коснутся бананов.
Ник вытащил из кармана острый осколок бутылочного стекла. Солнечные лучи, пробившись между жёсткими, будто вырезанными из жести листьями, упали на стекло, и по стволам запрыгали бойкие зайчики.
Ник начал перепиливать толстую ножку, удерживающую гроздь бананов.
— Эй, малыш! — внезапно послышался чей-то голос.
Ник от испуга чуть не упал вниз.
Прямо над ним, у кроны, сидел маленький толстячок в красном длинном колпаке. В руках у него была желтая игрушечная жестяная лейка.