Заплатки

Галушина Лариса

Августа не сводила с обоих бусинок-глаз, пушистый хвост выбивал пыль с вязаной собачьей подстилки.

Дни шли чередой. Аккурат в обеденное время открывалась тяжелая дверь и пропускала в общежитие двоих. Одна с тонким вежливым визгом взлетала по ступенькам, другой смущенно покашливал и усиленно вытирал ноги о коврик:

– Доброго дня вам, Нинель Марковна. Слышали, по телевизору-то что врут!

До Нового года оставалось совсем ничего: воробьиный прыжок. Уже спешили по детским

садам и школам деды Морозы из службы быта, а потрескавшуюся зелёную краску на стенах общежития скрыли самодельные бумажные снежинки.

В один день Александр не пришёл. Ни к обеду, ни через час. И вечером. Не было его и на следующий день. Ни слуху, ни духу, ни телефонного звонка.

Нинель каждые полчаса печатным шагом маршировала к выходу. Приоткрывала дверь, выглядывала и тут же захлопывала обратно.

На второй день она сорвала со стен снежинки. Затем, отчаянно щёлкая ножницами, завалила стол бумажным сугробом новых.

На третий день женщина не выдержала. Как не выдержала толчок дверь начальника отдела кадров швейной фабрики:

– Адрес!

– Здравствуйте, Нинель Мар…

– Сантехника Фомина адрес давай!

– Ну, ты и… – возмутился было начальник, но словно услышал её мысли, уткнулся в бумажную толстую папку. – Гагарина, сорок, квартира три.

Нинель била по дерматиновой клеёнчатой двери так, что из дыры вылез кусок набивки. Но в ответ из квартиры на первом этаже «хрущёвки» тишина: ни лая, ни хриплого «Кто там?»

Сизые блёклые мужички во дворе под заснеженным деревянным грибком указали на ближайшую забегаловку.

Там, в рюмочной, среди спёртого воздуха, случайных друзей и пластиковых столов, отполированных локтями завсегдатаев, Сашка накачивался непонятно какой по счёту кружкой. Пьянство – божество цепкое, жертву «за здорово живёшь» не отпустит.

Под мужской гогот Нинель вытащила его на улицу. На крыльце схватила за грудки:

– Ты что творишь, ирод!

– Н-н-нничк-к-ка! – ошалелый Сашка болтался пустой авоськой.

Крыльцо быстро обрастало нетрезвыми зрителями. В толпе присвистнули:

– Ну, мужик, хана! Суровая у тебя жинка!

Нинель взглядом распылила свистуна. Тут чувствует около ног шальное и визжащее. Августа! В снежных колтунах и морда в ледяной корке.

Она ещё раз встряхнула Сашку:

– Идём. Поговорить надо.

В квартире сантехника она окинула цепким взглядом холостяцкое, но справное барахло и потащила послушное тело на кухню. Над кухонным столом пришпилены к обоям прошлогодний календарь, помятый плакат с олимпийским мишкой и вырезки из журнала «Советский экран». Августа уже гремела пустой миской, поглядывала на людей укоризненно. Под лапами скопилась лужица растаявшего снега.

Спустя

час осоловевший от душа, крепкого чая и анальгина Сашка застыл на табуретке под фотографией актрисы Людмилы Гурченко. Руки подрагивают на коленях.

Нинель грузно присела напротив, оправила безрукавку:

– Коряво живёшь, Сашенька, – начала она ласково.

– Нин-нн, клянусс, бльше ни-ни! – заколотил мужчина кулаком по хилой груди, отчего табуретка опасно зашаталась.

– Зареклась лиса в курятник ходить… – Нинель одной рукой подцепила Сашку и усадила обратно. – Да духом слаба.

– Ох… – закручинился тот.

– Скудно так жить. Без цели, без любопытства… Днём отработка, вечером водка. Жена, небось, ушла… Один?

– Нин-н-чка! – Сашка аккуратно опустился с табуретки на колени: – Я соглас-с-с…

В тесноте кухни он практически уткнулся в длинную вязаную юбку.

– Согласен? – удивилась Марковна.

– Д-давно!

– Удивляюсь в нетрезвом человеке трезвому уму!

Сашка широко улыбался. Он хотел было сделать шажок на коленях в сторону гостьи, но икнул и передумал.

– Вот и договорились. – Нинель Марковна одёрнула безрукавку и поднялась. – Пойдём мы.

– А? Кто? – он снова икнул, – к-куда?

– Домой. Мы пойдём, а ты оставайся. Чужого не возьму: миска колотая, а подстилка… фу, это старая куртка? С помойки принёс?

Сашка бестолково закрутил ворот рубахи, внутри его забулькало:

– ....в Неваде это, забастовка…

– Ну, а я о чём? Какой из тебя воспитатель!

Нинель наклонилась и вкрадчиво пояснила:

– Ребёнку, хоть и собачьему, уход нужен. А у тебя зелёный змий в друзьях. Нехорошо.

Сашка вяло запротестовал, но выражение женского лица отсекало любые возражения:

– Или сам отдашь, или заберу силой.

И жест рукой сделала: решение окончательное и обжалованию не подлежит. Поднялась и направилась к выходу.

Августа заскулила. Замоталась бестолково между ней и Сашкой. Хвост то прижимался к задним лапам, то молотил, глазу не уследить. Затем собачонка коротко взвизгнула, наскочила на Сашку, отчего он чуть не упал, облизала небритую щёку и рванула за Марковной.

В прихожей женщина обернулась:

– Ты это, Александр… с наступающим. Из состояния нестояния выйдешь – заглядывай к нам, ждать станем. Слышишь?

Сашка так и остался на коленях посреди кухни. Но тут махнул рукой и крикнул в пустоту коридора:

– Бут-тылка с тебя! Две!

Со стены улыбалась красивая Гурченко.

С этих пор каждый пришедший в общежитие непременно удивился собаке в вязаном пальтишке с помпоном на капюшоне. Руки сами тянулись погладить остроухую мордочку.