Запретный храм
Шрифт:
Потом офицер с заученной легкостью перехватил винтовку, передернул затвор и крикнул: «Следующий!»
Рега с пересохшим от ужаса ртом смотрел, как из группы выводят еще одного человека. Почему стариков? Потому что тащить их через перевал — непосильная задача? Или это пример той бессмысленной жестокости, которая, как они слышали, сопутствует так называемой культурной революции?
Он услышал женский вопль из дальнего угла двора. Видимо, это две монахини — посланницы из монастыря Намцонг. Двери в храм были распахнуты, и Рега видел, что там, внутри, делает группа солдат. Несколько
Рега развернулся и тут же почувствовал толчок в спину. От удара он полетел на плитки двора, но успел повернуться и увидеть ухмыляющееся лицо солдата, вышедшего из тени.
Это был крупный, толстомордый человек с темными веселыми глазами. Он схватил Регу за шиворот и одной рукой приподнял так, что их лица едва не соприкоснулись. От него несло табачным перегаром.
— Любишь смотреть? — Пломбы на его зубах сверкнули в темноте. — Ну, это легко лечится.
Он развернул тощего Регу, ударил его коленом в поясницу и припечатал лицом к плиткам. В голове у Реги не было ни единой мысли. Он молчал — просто смотрел мимо колонн на огонь, пожиравший крышу библиотеки. На фоне черного неба ярко плясали голубые и оранжевые языки пламени.
Солдат отстегнул ремень от винтовки и проворно завязал два узла на расстоянии нескольких дюймов друг от друга. Потом он завел ремень так, чтобы узлы пришлись ровно на глаза Реги. Последовала пауза, и Рега вскрикнул, когда его голову резко отдернули назад. Солдат принялся затягивать накинутый на голову Реги ремень. Тот бессильно царапал землю ногтями, крик замер на его губах. Щеки напряглись, противясь давлению, с которым узлы все глубже впивались в череп. Еще немного — и глазные яблоки взорвались, а по щекам потекла вязкая мутная жидкость.
Рега испустил булькающий звук и без сознания рухнул на землю.
Последнее, что он видел в жизни, были эти прекрасные горящие крыши.
ГЛАВА 1
20 апреля 2005 года
Было шесть утра, и рассвет только-только пролил лучи на Крышу мира. Тонкие пальцы света проникали сквозь зубчатые пики Гималаев, и от их прикосновения засветились оранжевые палатки, разбитые на темной осыпи.
Лука Мэтьюс расстегнул молнию на палатке и в термобелье вышел на морозный горный воздух. Он был высок, и, когда расправил плечи, термобелье натянулось на мощной спине. Грязные русые волосы падали на лицо, чуть ли не черное от свирепого горного солнца. Только вокруг глаз оставались светлые пятна от солнцезащитных очков.
Несколько мгновений он стоял, прихлебывая кофе из жестяной кружки и наслаждаясь ощущением, которое испытывает человек, поднявшийся первым. Ему всегда хватало нескольких часов сна, и в редкие минуты утренней тишины он вкушал истинное спокойствие. Он вдыхал свежий морозный воздух, а жар кружки смягчал боль в опухших пальцах. Сорвав омертвевшую кожу с ладони левой руки, он осторожно провел пальцем по порезу, который тянулся до самого запястья,
Накинув козий полушубок, купленный за несколько сотен рупий в Катманду, он обошел дымящиеся угли костра, поставил кружку на камень, убедился, что она не упадет, и помочился. Когда он был мальчишкой, отец внушил ему, что, облегчаясь, важно иметь перед глазами величественный вид. Лука тогда и не подозревал, что эта мысль будет чуть ли не единственной, на которой он сойдется со старым сукиным сыном.
Наклонив голову, Лука зевнул и помассировал лопатку. Пять дней он таскал провизию в базовый лагерь, и ремни рюкзака оставили глубокие следы на спине. Это, несомненно, была самая неблагодарная часть восхождения: ни техники, ни вознаграждения за усилия, только иногда бросается в глаза какой-нибудь пик, пронзающий одеяло облаков.
Он перепрыгнул на соседний камень и принял излюбленную позу: сев на корточки, обхватил ноги руками и упер подбородок в колени. Он скользнул взглядом по склону — милях в двух начинался первый ледник, обрезанная кромка пористого льда, ярко поблескивающая в лучах утреннего солнца. Дальше до самого горизонта тянулись горные кряжи, выставившие пики так высоко, что между ними гуляли свирепые ветра.
В двух с половиной тысячах метров над ним наконец-то стала видна вершина хребта — последний участок пути между лагерем и вершиной Макалу, пятой из высочайших вершин мира и вторым восьмитысячником Луки.
Обычно в такой ситуации его захлестнула бы волна чистой радости, но этим утром Луке явно было не по себе. Его мучило неявное предчувствие беды, которое, казалось, из желудка проникает в кости. Выплеснув остатки кофе на землю, он секунду-другую смотрел, как поднимается парок, а потом зашагал назад к палаткам.
Подъем к хребту был самой опасной частью восхождения.
— Эй, принцесса, ты что, весь день собираешься спать? — спросил Лука, постукивая по опорной стойке второй палатки.
Храп внутри прекратился, послышалось сопение и кашель.
— Господи, хуже я еще в жизни не спал. Дурацкий коврик за ночь сдулся наполовину.
Лука ухмыльнулся.
— Как насчет кофе, чтоб отметить твое хорошее настроение?
Кто-то пошевелился в палатке, потом открылась молния, и на свет божий появилась квадратная физиономия Билла Тейлора. На подбородке чернела щетина — он не брился уже несколько дней, — а светло-голубые глаза, обычно с удивлением смотрящие на мир, опухли от недосыпа. Редеющие волосы над загорелым лбом стояли торчком, словно его только что ударило током.
— Я, как всегда, чайку, — ответил он, зевая во весь рот. — Я вообще поражаюсь, с чего ты подсел на эту гадость.
Лука наклонился, поставил котелок с водой на миниатюрную горелку и зажег. Раздалось негромкое гудение. Лука смотрел, как Билл неторопливо извлекает из спального мешка свое мощное тело.
— Видок у тебя отвратный, — сказал Лука. — Ты уверен, что готов к восхождению?
— Ты что, шутишь? Я в норме.
Билл поднял руки над головой, потянулся и поковылял облегчиться к тому же камню, что и Лука.