Засада. Двойное дно
Шрифт:
— Пожалуй, обжегся немец, — вслух размышляет Швед. — Это ему не Виши, и Петенов здесь нет, прошу извинения у дорогого французского народа.
— Рано списываешь фон Буша, — усмехается Смолин. — Травленый волк, собака.
— Теперь не попрет, сломя голову.
— Как знать...
Кто-то негромко говорит в темноте:
— Не пугайте Ваську Тляша. Очень страшно Ваське слушать такое.
Тляш — его окопчик по соседству с клетушкой Шведа — молчит, будто не слышит.
— С такими ручищами я б никого не боялся! — посмеивается Андрей Горкин, маленький
В ночной дали опять глухо, точно со дна болота несется тягучее картавое «Крря!» Пауза — и в том же конце топи звучит короткий ответ селезня — «Жвяяк!».
Смолин рывком поднимается с камышовой подстилки, подзывает Намоконова.
— Останешься за меня, ефрейтор.
— Есть, старшина. Что говорить майору?
— Скажи: ушел. Он знает.
Иван отмечает про себя: взводный одет для боя. Завернуты по локоть рукава гимнастерки. К ремню пристегнуты армейский нож и зачехленная фляга. Автомат — на шее, а магазины с патронами и гранаты укреплены на голове. Значит, не промокнут, если придется ложиться в грязь.
Между нашими и немецкими позициями грузно разлеглась топь. Разведка избороздила ее по ночам вместе с проводниками из ближней деревни. Нащупывали тропы, скрытые водой, по которым когда-то местные охотники шли на утиные плеса. По этим дорожкам можно добраться теперь к немцам — слушать, смотреть, при удаче — взять «языка».
Противник знает это. Он то и дело палит по болоту, освещает нейтральную полосу и передовую ракетами.
Смолин стоит на опушке, клином вдающейся в топь, и вглядывается, вслушивается в черную даль.
Вот кто-то у немцев зажег фонарь и быстро прикрыл огонь, вероятно, полой шинели. Кустик света был виден отчетливо, значит, до него меньше пяти километров. Надо полагать, батальонный повар в сорок шестом пехотном полку растапливает кухню.
Вот где-то, в том же конце, раздается приглушенный стук копыт по гати. Может быть, к немцам подходят новые части конной артиллерии? Нет, едва ли. Смолин не улавливает ни единого звука, напоминающего шум орудийных колес.
Слухачи, подползавшие по ночам к передовой немцев, постоянно докладывали о том, что противник перегоняет коней. Иные из разведчиков, вооружившись щупами для обнаружения мин, добирались до колючей проволоки немцев. И там явственно слышали ржанье лошадей. Выходит, расстояние до них не превышало двухсот метров. И все-таки ни один из бойцов ни разу не сообщил о стуке и скрипе. Следует думать, что немцы просто водят табун на водопой.
Ближе и левее тьма слабо озаряется прерывистыми вспышками огня. Враг постреливает из дзота, пугая русских и успокаивая себя.
Смелому человеку страшно не страшное, страшно неведомое. Однако Смолин сейчас не видит и не слышит ничего тревожного. Ничего, кроме обычных для передовой звуков и других признаков.
Вот невысоко в небе вспыхнула и погасла очередная ракета. Старшина пережидает ее, замерев у метелок камыша, слившись с ними.
Как только глаза снова привыкают к темноте, Смолин проскальзывает в проход между проволочными заграждениями. За ними —
Свое-то оно — свое, но мине безразлично, кто на нее наступил. Поэтому двигаться надо с величайшей осторожностью. Разведчик часто останавливается и вглядывается в жирную жижу под ногами.
Возле одинокого куста нащупывает подводную тропу, облегченно вздыхает и прислушивается.
Все тихо.
Старшина снова отправляется в путь, медленно и беззвучно опуская сапоги на зыбкий грунт.
Несмотря на все предосторожности, он дважды падает. В подводной тропе есть свои выбоины и неровности, и никто не может заранее угадать их. Густая, едко пахнущая вода затекла за ворот гимнастерки, руки посечены камышом и рогозом, но магазины и гранаты сухие. И то — слава богу.
Над немецкой передовой нечасто, как пузыри над водой, вспухают осветительные ракеты, и тогда старшина роняет голову и вжимается всем телом в ил подводной тропы.
До одинокого немецкого дзота уже недалеко. Смолину даже мерещится, что он видит впереди расплывчатый горб огневой точки, но, пожалуй, это — всего лишь обман зрения. Однако дзот, действительно, близок.
Внезапно в двух или трех десятках шагов впереди раздается отчетливый крик утки. Старшина замирает, даже задерживает дыхание, напрягается до предела.
Здесь, в гуще болота, рядом с врагом — надежда только на себя. Никто ничем не сможет ему помочь, если противник обнаружит разведчика или нападет на него. И он попросту исчезнет из жизни, и свои даже не будут знать — был ты или есть, и вот это — самое дрянное во всех бедах и тяготах войны. Только здесь и только вот в такие минуты или часы вдруг начинаешь резко, почти осязаемо понимать всю горькую мудрость присловья — «На миру и смерть красна».
«Ах, черт меня побери! — беззвучно шевелит губами старшина. — Нашел место для философствования! Надо поторапливаться!»
Утка снова вскрикивает. И Смолину кажется, что безысходной тоской и злой покорностью веет от ее короткого крика в этом болоте, по берегам которого спят или маются тысячи, а то и десятки тысяч людей.
Смолин медленно передвигает ноги, указательный палец правой руки мертво прирос к спусковому крючку, глаза болят от напряжения.
Лишь на один миг отрывает старшина взгляд от чужого берега, чтоб покоситься на светлую стрелку компаса. Иная подводная тропинка может привести и к своей суше. Разведчик не имеет права на такую ошибку.
Однако все верно, он идет на север, туда, где враг, где кричит утка.
«Утка! — иронически морщит он губы. — Нелепая зеленая птица, залетевшая в чужие края и не знающая их законов. Ты дорого заплатишь за свою глупость, должна заплатить».
Он делает еще несколько шагов, снова замирает, и в этот миг ему в голову приходит странная мысль: «Почему зеленая птица?» — Он коротко усмехается: «Потому что в зеленой шинели...»
Старшина сердится: «Опять — философия!»
Внезапно он слышит впереди, совсем неподалеку от себя, легкий всплеск воды и тотчас замечает в том же направлении черное расплывчатое пятно.