Застава
Шрифт:
Грязные сапоги и разбитые пальцы... Сапоги и пальцы... Да, похоже, разум действительно начинает оставлять его. Но, с другой стороны, в глубине этого подземелья действительно скрывалось нечто, не поддающееся никакому разумному объяснению. Иногда капитану казалось, что он догадывается, в чем тут дело, но он боялся даже произнести это вслух или хотя бы мысленно представить себе то, что могло открыться ему в нижнем подвале. Его мозг просто отказывался рисовать ему подобные картины, и мысленные образы того, что скорее всего предстояло увидеть, расплывались, будто он наблюдал их через бинокль со сбитой фокусировкой.
Капитан вошел в арку и начал медленно спускаться
Слишком долго он смотрел сквозь пальцы на вермахт и на всю эту войну, которая, не успев начаться, уже изжила себя. Но проблемы, с которыми он столкнулся в последние годы, без посторонней помощи уже никак себя не изживут и никуда не исчезнут. Это стало теперь вполне очевидно. Сейчас он прекрасно осознавал, что все зверства, которые ему приходилось видеть на этой войне, были не просто временным помрачением рассудка. Но ему страшно было признаться себе в том, что в этой новой войне несправедливо буквально все.
Теперь он понимал это, и ему было мучительно стыдно, что он позволил вовлечь себя в грязную бойню.
Спасение лежало в разгадке тайны нижнего подвала. Он должен увидеть все своими глазами. Лишь когда он выяснит, что здесь творится, его совесть позволит ему хоть немного подняться в своих собственных глазах. Иначе ему не видать покоя. И только после этого, когда он смелым и нужным делом вернет себе честь настоящего солдата Германии, он сможет приехать в свой родной город к Хельге. И тогда он станет достойным отцом своему Фрицу. И уж, конечно, не позволит ему путаться с ублюдками из гитлер-югенда, пусть даже для этого ему придется переломать обе ноги.
Часовые, которые должны были стоять в коридоре, еще не вернулись со своих боевых позиций. Тем лучше. Во всяком случае, его никто не увидит и не будет навязываться в провожатые. Ворманн поднял с пола фонарь, зажег его и остановился в нерешительности перед проломом, глядя вниз в манящую темноту.
И тут ему пришло в голову, что он, наверное, действительно сошел с ума. Как он может подавать в отставку? Ведь он столько времени закрывал глаза на всякую мерзость! Так почему бы ему сейчас не закрыть их совсем и не перестать думать о разной чепухе? А потом ему вспомнился вдруг незаконченный пейзаж, который стоял сейчас у него в комнате на мольберте. Когда он осматривал в последний раз силуэт повешенного, ему показалось, что у висельника стал немного отвисать живот, будто тот успел поправиться за каких-то несколько часов. Да, скорее всего он все-таки спятил. Не надо бы ему спускаться вниз. Во всяком случае, в одиночку. А тем более — после захода солнца. Почему бы не подождать, в самом деле, до утра?
Ну, а грязные сапоги?.. А разбитые пальцы?..
Нет. Идти надо сейчас. И только сейчас. Конечно, он не явится туда безоружным. При нем, как всегда, его верный «люгер», а еще он прихватил с собой тот самый серебряный крестик, который недавно одалживал профессору.
Ворманн вздохнул и сделал первый шаг вниз.
Он прошел уже больше половины лестницы, когда вдруг услышал этот шум. Капитан остановился и напряг слух. Казалось, будто кто-то отчаянно скребется или роет землю где-то справа, немного подальше, в самом дальнем углу подвала. Крысы? Он осветил фонарем ступеньки, но не заметил ни одной мохнатой твари. Те три паразитки, которых он встретил на этой лестнице сегодня днем, больше не показывались. Так ничего и не увидев, он заспешил к тому месту, где лежали трупы солдат, но, едва сделав последний шаг, остолбенел от ужаса.
Трупов на месте не было.
Как только
— Где он?
Услышав за спиной грозный голос, Куза сразу же обернулся. В словах Моласара звучали тревога и недовольство. Профессор не знал, когда появился в комнате ее истинный владелец — только что, или он находился здесь все это время, пока они путешествовали по мосту на ту сторону.
— Погиб, — коротко ответил старик, пытаясь определить, где сейчас стоит Моласар. Вскоре он почувствовал его приближение.
— Но это же невозможно!
— К счастью, это действительно так. Он попытался бежать, и эсэсовцы буквально изрешетили его пулями. У него, наверное, помутился рассудок, когда он представил себе, что с ним может случиться, если немцы доставят его сюда, в замок.
— Где тело?
— В ущелье.
— Его обязательно надо найти! — Моласар приблизился к старику, и в лунном свете, пробивающемся через пыльное окно, стало видно его зловещий оскал. — Я должен быть абсолютно уверен в его смерти!
— Да он точно мертв! Ни один человек не выжил бы после такого количества пуль. Их хватило бы, чтобы уложить на месте и десяток таких героев. Он был мертв еще до того, как свалился в ров. А уж после падения... — Куза только покачал головой, вспомнив страшную картину, всего несколько минут назад представшую перед его взором. В другое время и при других обстоятельствах он, наверное, не выдержал бы такого зрелища. Но сейчас все было совсем иначе. — Теперь он даже более чем мертв, — еще раз подтвердил он.
Однако Моласар, казалось, все еще сомневался в словах профессора.
— Мне нужно было самому убить его. Я хотел почувствовать, как жизнь покидает его проклятое тело!.. Я всегда считал, что он должен умереть только от моей руки. Тогда, и только тогда я был бы до конца уверен, что он не встанет больше на моем пути. Но теперь мне и в этом придется довериться тебе и считать его трупом заочно.
— Да тут и доверяться нечего! Если вы сомневаетесь — можете убедиться в этом сами. Он лежит на самом дне ущелья. Почему бы вам не отправиться туда и не проверить лично?
Моласар медленно кивнул.
— Да... Пожалуй, я так и поступлю... Потому что я должен сам в этом убедиться. — Он шагнул в сторону, и сразу же темнота поглотила его громадную фигуру. — Когда все будет готово, я вернусь за тобой.
Куза бросил последний взгляд на гостиницу, потом отошел от окна и уселся в свое кресло. Когда Моласар узнал о присутствии рядом глэкена, это потрясло его до такой степени, что профессор понял: избавить мир от Гитлера будет не так-то просто, как он предполагал вначале. Но попытаться все же следовало. Обязательно!