Затерянный горизонт
Шрифт:
— Немного в Оксфорде, потом еще где-то встречались. А тыхорошо его знал?
— Видел раза два, когда проходил службу в Ангоре.
— Он тебе понравился?
— Мне показалось, что он умный человек, но какой-то заторможенный.
— Умный, это уж точно, — улыбнулся Резерфорд. — Перед войной еще он у нас в университете проявлял феноменальные способности. Всегда и всюду первый — и в сборной по гребле, и в студенческом союзе, призов набрал — не перечесть. И отличный музыкант — второго такого пианиста-любителя я в жизни не встречал. Исключительно разносторонняя натура,
1
Бенджамин Джоуэтт (1817–1893) — известный английский просветитель и педагог (Здесь и далее примечания переводчика).
— Я слышал, его вроде бы контузило, — сказал Вейланд, — но не так, чтобы сильно. И воевал он неплохо — получил во Франции крест «За безупречную службу». Потом, мне говорили, он вернулся на кафедру в Оксфорд, преподавал, а в двадцать первом уехал на Восток. Знал восточные языки, и его взяли без испытательного срока. Служил на разных должностях.
— Тогда понятно, — тут Резерфорд расплылся в улыбке. — Одному Богу известно, сколько талантов увяли за расшифровкой депеш из «Форин офис» и сервировкой чая на посольских раутах.
— Конвей состоял на консульской, а не дипломатической службе, — высокомерно заметил Вейланд. Эта пикировка явно была ему ни к чему, и он не стал удерживать Резерфорда, когда тот, после нескольких общих фраз, собрался уходить. Время было позднее, и я сказал, что мне, пожалуй, тоже пора. При расставании у Вейланда был несколько обиженный вид человека, который сумел соблюсти все правила протокола, а его старания не оценили по достоинству. Сандерс очень сердечно простился с нами и сказал, что будет рад снова увидеться.
Мой трансевропейский экспресс отбывал в глухой предрассветный час, и пока мы ждали такси, Резерфорд предложил скоротать время у него в гостинице.
— В моем распоряжении двухместный номер, — сказал он, — и мы сможем поговорить.
Я ответил, что меня это вполне устраивает.
— Вот и отлично. Потолкуем о Конвее, если тебе еще не надоела эта тема.
Я согласился, хотя с Конвеем был едва знаком.
Он ушел из университета, когда я заканчивал первый семестр, и больше я его не видел. Между прочим, однажды он здорово меня выручил. Я только-только поступил на курс, и вроде бы с какой стати ему было хлопотать за меня. В сущности, мелочь, но навсегда запомнилась.
— Мне он тоже всегда нравился, — заметил Резерфорд, — хотя, строго говоря, виделись мы с ним довольно редко.
Потом в разговоре произошла небольшая заминка, и мы молча вспоминали человека, который значил для нас больше, чем можно заключить по этим случайным встречам. Впоследствии я не раз убеждался, что Конвей оставил по себе яркую память у всех, кто хотя бы мимоходом сталкивался с ним по долгу службы. Он безусловно выделялся из массы сверстников, и для меня его личность до сих пор окружена романтическим ореолом — мы познакомились в том возрасте, когда каждому подростку
Высокого роста, очень ладный, он не просто увлекался спортом, он побеждал на всех соревнованиях. Однажды сентиментальный директор школы сказал, что Конвей «наша краса и гордость», так это прозвище к нему и пристало. Другого засмеяли бы, но только не его. На классном вечере Конвей произнес речь по-древнегречески, а в школьных спектаклях поражал своей игрой. Было в нем что-то от человека елизаветинской эпохи — та же естественная многогранность, обаяние, незаурядный интеллект, та же неуемная энергия. Своего рода Филипп Сидни [2] .
2
Сэр Филип Сидни (1554–1586) — государственный деятель, поэт и покровитель искусств во времена королевы Елизаветы.
В наши дни такие люди рождаются редко.
Я высказал эту мысль вслух, на что Резерфорд заметил:
— Совершенно верно, у нас для них даже изобрели презрительную кличку — «дилетанты». Кое-кто, наверное, именно такого мнения о Конвее, например, Вейланд. Не переношу людей этой породы за их чопорность и чудовищное самомнение. А эта казенная психология школьного наставника, ты обратил внимание? И словечки-то какие: «честь офицера», «происшествия на службе», как будто он мораль читает приготовишкам в училище Святого Доминика. Впрочем, меня всегда корежит от дипломатов, которые воображают, что они соль земли.
Несколько кварталов мы ехали молча, потом Резерфорд снова заговорил.
— Все-таки мне было бы жаль пропустить сегодняшний вечер, особенно эту баскульскую историю, которую рассказал Сандерс. Видишь ли, я слышал о ней и раньше, и ведь у нее, между прочим, было продолжение, совсем уж фантастическое, я думал, что это сплошные россказни. И вот теперь кое-что подтвердилось, причем дважды. Как ты понимаешь, я человек не легковерный, поездил на своем веку достаточно и знаю, что на свете происходят удивительные вещи, но верить в них стоит, только если видел их сам. И все же…
Неожиданно Резерфорд, очевидно, спохватился, что мне все это ни о чем не говорит, и рассмеялся на полуслове:
— Ладно, дело ясное, с Вейландом я откровенничать не буду. С таким же успехом можно предлагать роман в стихах в дешевый журнальчик типа «Тит-Битс». Попытаю удачу с тобой.
— По-моему, ты мне льстишь, — заметил я.
— Судя по твоей книге, этого не скажешь.
Я забыл упомянуть, что написал книгу по довольно узкой специальности, и был приятно удивлен, что Резерфорд с ней знаком (далеко не все интересуются невропатологией). Когда я сказал ему об этом, последовал ответ:
— Видишь ли, она меня заинтересовала, потому что Конвей одно время страдал от амнезии.
Мы добрались до отеля, и Резерфорд зашел к портье за ключом от своего номера. А когда начали подниматься на пятый этаж, сказал:
— Ну, ладно, сколько можно играть в прятки. Дело в том, что Конвей жив. Во всяком случае, был жив несколько месяцев назад.
В считанные мгновения подъема в лифте я не успел даже удивиться. И только уже выбравшись из тесной кабины в коридор, спросил: