Затишье
Шрифт:
– Разве вы малоросска?
– спросил ее Владимир Сергеич.
– Я родом из Малороссии,- отвечала она и принялась петь "Гомин-гомин..."
Сначала она выговаривала слова равнодушно, но заунывно-страстный, родной напев расшевелил понемногу ее самое, щеки ее покраснели, взор заблистал, голос зазвучал горячо. Она кончила.
– Боже мой! как ты это хорошо спела,- проговорила Надежда Алексеевна, склонясь над клавишами.- Как жаль, что брата здесь не было!
Марья Павловна тотчас опустила глаза и усмехнулась своей обычной, горькой усмешкой.
– А надо
– Да, если б вы были так добры,- прибавил Владимир Сергеич.
– Извините меня, я больше петь сегодня не буду,- промолвила Марья Павловна и вышла вон из комнаты.
Надежда Алексеевна посмотрела ей вслед, сперва задумалась, потом улыбнулась, принялась наигрывать одним пальцем "Хлопец сее жито", потом вдруг заиграла блестящую польку и, не кончив ее, взяла громкий аккорд, захлопнула крышку фортепьян и встала.
– Жаль, что не с кем потанцевать,- воскликнула она,- вот бы кстати!
Владимир Сергеич подошел к ней.
– Какой чудесный голос у Марьи Павловны,- заметил он,- и с каким она чувством поет!
– А вы любите музыку?
– Да... очень.
– Такой ученый человек и любите музыку!
– Да почему же вы думаете, что я ученый?
– Ах, да; извините, я все забываю, вы положительный человек. Куда же это ушла Маша? Постойте, я схожу за ней.
И Надежда Алексеевна выпорхнула вон из гостиной.
– Вертушка, как изволите видеть,- промолвил Ипатов, подходя к Владимиру Сергеичу,- но сердце добрейшее. И какое воспитание получила, вы не можете представить! На всех языках объясняется. Ну, люди они с состоянием, оно понятно.
– Да,- рассеянно произнес Владимир Сергеич,- очень любезная девица. Но, позвольте спросить, супруга ваша тоже родом была из Малороссии?
– Точно так-с. Покойница жена моя была малороссиянка, так же, как и сестра ее, Марья Павловна. Жена моя, сказать по правде, даже выговор не совсем имела чистый; хотя она российским языком владела в совершенстве, однако все-таки не совсем правильно изъяснялась: знаете там и за ы, да ха, да же; ну Марья Павловна, та еще в малых летах из родины выехала. А ведь мало-россиянская кровь все видна, не правда ли?
– Удивительно поет Марья Павловна,- заметил Владимир Сергеич.
– Действительно, недурно. А впрочем, что же это нам чаю не несут? И куда это барышни ушли? Пора чай пить.
Барышни возвратились не скоро. Между тем принесли самовар, накрыли стол для чаю. Ипатов послал за ними. Они пришли обе вместе. Марья Павловна села за стол разливать чай, а Надежда Алексеевна подошла к двери террасы и стала глядеть в сад. После светлого летнего дня наступил ясный и тихий вечер: заря пылала; до половины облитый ее багрянцем, широкий пруд стоял неподвижным зеркалом, величаво отражая в серебристой мгле своего глубокого лона и всю воздушную бездну неба, и опрокинутые, как бы почерневшие деревья, и дом. Все замолкло кругом. Шума уже не было нигде.
– Посмотрите, как хорошо,- сказала Надежда Алексеевна подошедшему к ней Владимиру Сергеичу,- вон там, внизу, в пруде звезда зажглась подле огонька в доме; он красный, она золотая.
Из-за куста сирени показалась небольшая колясочка. Два человека везли ее. В ней сидела старуха, вся закутанная, вся . сгорбленная, с головой, склоненной на самую грудь. Бахрома ее белого чепца почти совсем закрывала ее иссохшее и съеженное личико. Колясочка остановилась перед террасой. Ипатов вышел из гостиной, за ним выбежали его дочки. Они, как мышата, в течение всего вечера то и дело шныряли из комнаты в комнату.
– Доброго вечера желаю вам, матушка,- сказал Ипатов, подходя к старухе и возвысив голос.- Как вы себя чувствуете?
– Приехала посмотреть на вас,- глухо и с усилием проговорила старушка.Вишь, какой славный вечер. День-то я спала, а теперь ноги заломили. Ох, мне эти ноги! Не служат, а болят.
– Позвольте, матушка, представить вам нашего соседа, господина Астахова, Владимира Сергеича.
– Очень рада,- возразила старуха, окинув его своими большими и черными, но уже потускневшими глазами.- Прошу полюбить моего сынка. Человек он хороший; воспитание я ему дала какое могла; известно, дело женское. Малодушие в нем еще есть, да, бог даст, поостепенится, а пора бы; пора мне сдать ему дела. Это вы, Надя,- прибавила старуха, взглянув на Надежду Алексеевну.
– Я, бабушка.
– А Маша чай разливает?
– Да, бабушка, разливает чай.
– А кто еще там?
– Иван Ильич да Егор Капитоныч.
– Матрены Марковны муж?
– Он, бабушка.
Старуха пожевала губами.
– Ну, хорошо. Да что, Миша, я никак старосты не добьюсь:
вели ему прийти ко мне завтра пораньше, у меня с ним дела будет много. Без меня у вас, я вижу, все не так идет. Ну довольно, устала я, везите меня, вы... Прощайте, батюшка, имени и отчества не помню,- прибавила она, обратившись к Владимиру Сергеичу,- извините старуху. А вы, внучки, не провожайте меня. Не надо. Вам бы только все бегать. Сидите, сидите да уроки твердите, слышите. Маша вас балует. Ну, ступайте.
С трудом приподнятая голова старушки опять упала к ней на грудь...
Колясочка тронулась и тихо укатилась.
– Сколько лет вашей матушке?
– спросил Владимир Сер-геич.
– Всего семьдесят третий год пошел; да вот уж двадцать шесть лет, как ноги у ней отнялись; это с ней случилось скоро после кончины покойного батюшки. А была красавицей.
Все помолчали.
Вдруг Надежда Алексеевна вздрогнула.
– Что это, летучая, кажется, мышь пролетела? Ай, какой ужас!
И она поспешно вернулась в гостиную.
– Пора мне домой ехать. Михаил Николаич, велите оседлать мою лошадь.
– И мне пора,- заметил Владимир Сергеич.
– Куда же вы?
– промолвил Ипатов.- Переночуйте здесь. Надежде Алексеевне всего две версты ехать, а вам целых двенадцать. Да и вы, Надежда Алексеевна, куда спешите? Подождите месяца, он теперь скоро взойдет. Еще светлее будет ехать.
– Пожалуй,- сказала Надежда Алексеевна,-я давно не ездила при луне.
– А вы ночуете?-спросил Ипатов Владимира Сергеича.