Затон
Шрифт:
Нет, нет… Это невозможно-с… – растерянно забормотал Пантелеймон. – Ну, нынешние… Ладно. Допустим. Но говорить о тех, кто еще не родился… Нет. Невозможно.
А я говорю – возможно! – Сосо снова топнул ногой. – Ты только правильно посчитай, когда вы там голосовать будете. – В конце концов, чем ты рискуешь? Дай мне десять-пятнадцать лет. Не понравится, снова Лейбу избранником сделаешь. Или Старика.
Но как?! Как вы этого добьетесь?! Не понимаю. – Пантелеймон втянул голову в плечи и развел руки в стороны. – Вы просто-таки обязаны объяснить, каким
Ва, – криво ухмыльнулся Сосо. – Фома неверующий… А скажи-ка, уважаемый Пантелеймон, где это ты видел, при каком таком голосовании, чтобы объясняли как и что делаться будет? У нас так не принято. Сказали – коммунизм будем строить, но как – этого никто не говорил. Может быть, у вас по-другому? – Хитро улыбнувшись, он подкрутил пышный ус, глянувшись в большое зеркало, укрепленное на стене. – Может быть, Лейба вам все объяснил, когда вы его избранником выбирали?
Нет, конечно, – вынужден был согласиться Пантелеймон.
Правильно, – торжествующе подтвердил Сосо. – Только так и бывает. И у вас, и у нас. Голосуют везде за обещания. По-другому не бывает. Ладно. – Ему захотелось подбодрить явно растерявшегося собеседника. – Не расстраивайся, Пантелеймон. Мы с тобой еще таких дел наделаем… Меньше слов, больше дела, дружище. Пора перестать тебе строить из себя неумеху-неудачника. Ты только вспомни, что ты плел при нашей первой встрече. Зло, творящее добро. Каково, а? Бред, чистый бред. Что за бессмысленная игра в слова! Зло, добро… Дело надо делать! Дело-о!
Ну, хорошо, – тихим, спокойным голосом перебил его взявший себя в руки Пантелеймон. – Предположим, я соглашусь на ваше предложение. Но, в таком случае, надобно составить контракт-с.
А я тебе что говорил?! – обрадовался Сосо. – Еще при первой встрече.
Решительным движением Пантелеймон сгреб в сторону стоящие перед ним стаканы, освобождая место, взял в руки карту, покрутил ее и аккуратно, по сгибам, выдрал из нее кусок. Образовавшийся лист он положил на стол перед собой чистой стороной вверх. Потом полез в один из карманов френча и извлек оттуда вечное перо. Раскрутил его, глянул резервуар на свет.
Пуста-с, – констатировал он, оборотившись к Сосо. – Надобно крови – контракт писать.
Сосо не успел и рта раскрыть, как дверь каюты распахнулась и внутрь ввалились трое: Клим с Джуровичем и молодая бабенка в белом переднике и белой же косынке, скрывающей уши и волосы, но оставляющей открытой длинную, белую шею.
Вот она, сука, – радостно выкрикнул Клим. – Созналась. Она яду подсыпала.
Тебя как зовут? – строго спросил ее Сосо.
Анна.
Зачем отравить меня хотела?
Бабенка стояла молча, вызывающе вздернув точеный носик кверху и выпятив грудь вперед, словно на параде, и только быстро пульсирующая под тонкой кожей шеи набухшая синяя жила выдавала ее страх и отчаяние.
Замечательно-с. Какая прелесть! – обрадовался Пантелеймон и, подскочив к ней, молниеносным движением воткнул в шею, прямо в пульсирующую жилу, вечное перо.
Бабенка
Замечательно, – приговаривал Пантелеймон, наполняя молодой, алой кровью резервуар вечного пера. – Ну вот, не так уж и больно, милочка. – Он выдернул перо из вены, и по белой коже тут же побежала красная струйка.
Что капитан? – спросил Сосо.
Все знал подлец, – возмутился Клим.
Ему к ногам железяку привязали и за борт отправили. Пусть поплавает, – осклабился Джурович.
Хорошо, – кивнул головой Сосо.
Что с ней делать? – осведомился Джурович, кивнув подбородком на неудачливую отравительницу.
Ее ни в коем случае нельзя оставлять в живых. Ни-ни. – Пантелеймон, протестуя, так энергично замахал руками, как будто кто-то, из присутствующих здесь, предлагал отпустить ее на волю.
Все трое посмотрели на него, как на сумасшедшего.
Она же не только меня отравить хотела, – осуждающе покачал головой предвоенсовета, – она бойцов Красной армии отравить хотела. Судить ее показательным народным судом и расстрелять. Есть другие предложения, товарищи?
Нет, – коротко за всех ответил командарм.
Есть расстрелять, – обрадовался серб. – Разрешите идти?
Иди. – Сосо небрежно махнул рукой. – Да, Клим… Ты тоже пойди, погуляй. – Они подхватили бабенку под руки с двух сторон и поволокли к выходу, когда Сосо остановил их окриком: – Эй, Велько!
Слушаю, товарищ предвоенсовета.
Достань краску, напишешь новое название. «Святая Анна». Что за название для парохода? Неправильное название. Напишешь… – Он покрутил ус, слегка задумавшись. – Напишешь «Товарищ Пантелеймон». Понятно?
Так точно, товарищ предвоенсовета! – Держа левой рукой пленницу, откозырял правой Велько.
Хорошо, идите.
Он дождался, пока захлопнется дверь каюты, развернувшись, прошел к столу и стал за спиной Пантелеймона, старательно выводящего текст контракта. Буковки у него получались округлые, красивые, как в прописях. Алая кровь на плотной бумаге карты тут же высыхала, постепенно меняя цвет. Сначала буквы багровели, становились темно-коричневыми, а потом уж и вовсе черными.
Так, так, правильно, – одобрил текст контракта Сосо, читая его через плечо Пантелеймона. – Вот здесь только припиши. – Он протянул руку и ткнул пальцем в бумагу. – Контракт вступает в силу немедленно.
Но мне же еще необходимо поставить вопрос на голосование… – Пантелеймон оборотился к Сосо, задрав вверх голову.
Я тебя умоляю, Пантелеймон. К чему такие формальности между друзьями. Задним числом все оформишь. – Сосо по-дружески похлопал его по плечу.
Пантелеймон сделал требуемую приписку и протянул ручку Сосо – для подписи. Тот крупными буквами написал «Согласен» и подписался, после чего, не отдавая пера Пантелеймону, расстегнул шинель, достал из нагрудного кармана часы и, глянув на них, проставил под своей подписью число и время. Вернул перо Пантелеймону со словами: