Заулки
Шрифт:
– Я написал, что не был в оккупации, – гордо говорит Димка.
Подполковник внимательно смотрит на Димку – и тот выдерживает этот серый стальной прищур.
– Тебя так научили, чтобы легче поступить?
– Меня?…
Горькая и горячая волна поднимается из глубин Димкиного тела и по каким-то тончайшим сосудикам, которые студент внутренним усилием старается сжать, закрыть, подступает к щекам, к глазам и вот-вот проявится предательской соленой влагой. Голован не доверяет ему. Он, Димка, «был в оккупации». Сколько в этих словах отвратительного второго смысла, какой намек на безволие, на, может быть, даже желание остаться, покориться.
– Я не был в оккупации, повторяет Димка, опустив голову и стараясь даже в голосе не допустить едкие, разжижающие волю капли. Дай себе волю – и все, зарыдает навзрыд, как баба. И перед кем – перед самим Голованом!
Подполковник вздыхает, отбрасывает цигарку, словно обжегшись. Кажется, он успокоился.
– Вот так-то, – бормочет он. – Такая логика. Что ж, я тебя понял. Верю. Но кому-нибудь на курсе ты рассказывал про все эти твои штучки, мины-снаряды? Про немцев всяких?
– У меня особых друзей на курсе нет, – говорит Димка, радуясь новым ноткам в голосе подполковника. – Ну, может, кому-то сказал. Так это ж свои.
– Свои-то свои, – соглашается Голован. – Все, брат, свои. Много входящих, да мало исходящих, – загадочно произносит он. – Понимаешь, анкета дело серьезное. Если станет известно, не все тебя поймут.
Димка понимает теперь, что Голован не хотел его обидеть, уязвить недоверием. Он – друг! И надежный. Но тут же студент осознает, что и подполковник не в силах выручить его из западни, в которую Димка попал. Снова возникает и на этот раз не улетучивается холодок опасности. А может, это просто стылый ветерок? Ранние зимние сумерки накрыли площадь, вспыхивают желтые пятна фонарей, а на высоких башнях за площадью загораются звезды.
– Но я не был, – в который раз уже повторяет Димка как заклинание. – Не был!
Как будто словами можно укрыться от холодка! Голован кладет ему руку на плечо.
– Экий ты нескладный. Сразу и не поймешь, что за зверь. Но ты все-таки много не распространяйся. Помалкивай уж! Ладно, ладно, не надо мне повторять. – Он сжатием пальцев сдерживает Димкин припев. – Верю. Не был. Но это я. А существует механизм жизни. Очень строгий механизм. И крутят его не только такие, как я. Всякие.
– Я все исправлю! – запальчиво говорит Димка. – Вот у нас снова будут самоотчеты. Возобновляются. Выступлю и расскажу о себе все как есть.
Подполковник качает головой.
– Не надо. Экий ты, Дмитрий. Опять нескладно! Ну, не был – и точка. И про наш разговор никому не рассказывай. Не нужно, понял?
– Понял!
Димка отвечает поспешно, но в нем смятение. Всегда он стремился к тому, чтобы жить чисто, ясно, ничего не тая, а никак не получается. И Гвоздь отчитывает, и теперь вот Голован, которого он ненароком втянул в свои дела, должен нести его, Димки, тайну, разделять ответственность. Совсем нехорошо!
– А если так и сказать на самоотчете: подполковник посоветовал честно признаться? – Димка хочет высвободить Голована от необходимости нести чужую ношу.
– Эх, ну что за нескладный, – начинает злиться Голован. – А еще человеческие души изучает, литературу. Ты за меня не волнуйся, я старый воробей. Знаешь солдатское правило: приказывают – не отказывайся, молчат – не напрашивайся. Раньше надо было думать, а теперь нишкни!
Если бы подполковник узнал еще про все остальные мои дела и про долг, размышляет Димка. Что бы он обо мне подумал? Называется – подружился со студентом.
– Ладно,
Он смотрит на студента со своей печальной, не очень-то одобрительной улыбкой. Сколько он видел их в своей боевой жизни, таких вот сосунков, горячих, непонятливых, не научившихся простейшей житейской осторожности, которая и есть мудрость выживания, тоже не последняя наука – если, конечно, человек выживает не за чужой счет и не из трусости. Многих он сберег, но многих и не смог сберечь, и перли они бегом на пулеметы там, где надо бы по-пластунски, и презирали окопный лопаточный труд, который помогал укрыться от огня в земле, и не умели на бегу смотреть под ноги, где таятся проволочки противопехотных мин, похожие на безопасные паутинки, и не понимали, когда надо при свисте мины упасть, а когда подняться… Упоенные молодостью, они принимали каждый день как счастье и казались себе бессмертными. Подполковник ценил осторожных, раздумчивых, работящих солдат, они-то и делали победу, но молодых, суетливых – жалел. И нередко чувствовал беспомощность своих уроков перед слепотой юности.
Он и сам был таким. И у него нашелся первый по-настоящему мудрый учитель, старый солдат, видавший виды, и в ночь перед контратакой на сильно вклинившихся в их оборону и уже укрепившихся немцев он потрепал его по плечу и прошептал в ухо жарко, махорочно, укалывая щетиной:
– Лейтенант, ты людей на пулеметы не веди. Ты не ори всякие там слова, не спеши погибнуть. Ты раскумекай, как дело делать, чтоб без толку всех не положить. Тут до тебя был у нас лейтенантик прислан из училища, тот выскочил на бруствер: «Вперед, за Родину, за Сталина!» Полвзвода уложил, метров пятьдесят только и прошли. У них автоматы – в упор нас. Что толку орать, если даже не знаешь, где у него огневые точки? Погибнуть – не шутка. А у нас семьи. Короче, на следующий день пропал у нас этот лейтенант. Жалко мне тебя. Дело у нас смертное.
И уполз в темноту сарая. Это был июль сорок первого, когда в отчаянных контрударах полк потерял три четверти своих закаленных кадровиков, и люди начали испытывать недоверие к командирам. Свою первую контратаку Голован провел продуманно, еще до рассвета сумев добиться у комбата «сорокапятки», которую артиллеристы катили руками в боевых порядках и подавляли пулеметные гнезда. И хотя они отошли на исходные – не было у них более солидной поддержки, все же за свой тыл Голован был спокоен. Солдаты шли за ним. Конечно, сейчас иная жизнь, иные мины – они не жалят насмерть, а все же мудрость в выборе жизненной линии нужна. Солдатская спокойная мудрость. Димка, явно расстроенный и задумчивый, шутливо тянет руку к козырьку:
– Разрешите идти, товарищ подполковник?
– Иди… Экий ты…,Голован смотрит вслед Димке – в пальтишке не по фигуре, тонконогий, быстрый, он тает в безбрежности Манежной площади. Сколько вот таких уходило в серые простыни полей, под разрывы, и таяло там, растворялось в мареве навсегда. Командирской душой подполковник хорошо ощущает внутреннюю Димкину маету и тревогу и даже близкую опасность ощущает, но как ее разгадаешь, как? Возраст этот больно колючий. Сотни их у подполковника, этих студиозусов, как были раньше сотни бойцов, и всех своей шинелью не укроешь. Не хватит ее. Только так вот, на ходу, перекуришь с кем-нибудь, как в окопе, расспросишь о семье, да и дальше. Вроде – побратался. И тебе полегче, и солдату…