Заулки

Смирнов Виктор Васильевич

– А бывает, бежишь – дырку тебе в баке сделают, горячее на шкуру льется, а остановиться, снять нельзя. Сразу ухлопают.

– Ты, Студент, вот чего. Мне насчет пенсии. Написать. По вопросу о кормильце. Сыну восемнадцать было, убили его на Ржевском направлении, Бои известные: два года там толклись. Все высотки, речки – неудобно было освобождать…

– Ты ближе к делу, Пантелеевич. А то всякие компромиссы рассказываешь.

– Ты без этих слов, я по делу. Отвечают на вопрос пенсии за сына: не полагается, он еще не был у вас

кормильцем. Не зарабатывал, молод слишком. Спрашивается; а убить не молод был? Напиши, Студент, покрасивше. Хоть и пенсии не дадут, а чтоб был документ, какой он молодец был, сынок-то! Получше напиши!

– Студент, а мне жалобу на фининспектора напиши – кожу отобрал и инструмент: рантмессер, молотки, ножи. Теперь как я народу заказы обеспечу?

Димка смотрит в худое, испитое лицо Митьки-сапожника, усевшегося за стол. У него вечные нелады с фином, но каждый раз, после очередного изъятия материала и орудий труда или после получений желаемой «двухсотки» [4], он на пустом месте разворачивает свою лавочку – мастер он классный, и если сам не добудет чего, то заказчики принесут. За Митькой еще десяток лиц – и всем он, Студент, нужен сегодня, у каждого есть дело. Но как он может помочь всем им – ведь не семи пядей во лбу.

– Да ты, Митька, уж пиши не пиши, прощайся с рантмессером, – гомонят добровольные Димкины консультанты. – Чего отдал руками, не выкатишь ногами.

– Я не отдавал – сами взяли.

– Новое найди. Ты ж солдатом был. Солдат что багор – где чего зацепил, то и понес.

– Нужда ум родит!

Посетители «Полбанки» сами лучше Димки знают, что писать и куда, но Петрович еще раз подтвердил, что у Студента легкая рука, и целый поток просьб и советов выливается на него.

– Бросьте вы, хлопцы, мелочиться. Пенсии, ордена. Такие дела – не до нас. Восстанавливать хозяйство надо, а тут эти американцы пугают. Ты, Студент, американцам отпиши, Трумэну этому заядлому, – мол, наш шалман на бузу не возьмешь. И покрепче!

– Это дело. Чего не написать…

– А вдруг ответ пришлет?

– Пришлет, как же. Мы ему как собаке бубен.

– Тоже, братва, не задирайтесь. Атом – не шутка, от Японии одна пыль пошла.

– Ладно, пыль. Авось. Умереть страшно сегодня, а когда-нибудь ничего.

– А ты умирал?

– Умирал бы, так не сидел тут, в «Полбанке».

– Да? А я вот сижу, хоть и умирал. Один раз на расстрел вели, другой раз на виселицу.

– Ну и как было?

– Да ничего особенного. Как вели вешать, одна мысль была: не изгадиться бы перед смертью от страха. А страшно – кишки выворачивает. Не все выдерживают.

– Все равно не перед смертью, так после изгадишься. Это уж обязательное дело,

– После – ладно. После медицина одна. А до этого позор. Я за всех партизан был ответчик.

– Выдержал?

– Не знаю. Бомбардировка началась. Ты, Студент, будет время, послушай меня. Может, чего возьмешь для памяти интересного.

Жалоб у меня нет, жизнь нормальная, просто так возьми, чего хочешь, из жизни.

– Ты, Студент, напиши про сегодняшнюю жизнь. Не знаю только куда. Но продернуть надо. Много народу начало барахлом обрастать.

– Особенно чужим. Кому хлебца не хватало, тот последнее снимал с себя.

– Без барахла тоже не проживешь. Я вот шифоньер приобрести хочу. На склизкую мебель потянуло. Из досок у меня и так есть, хватит. Всю жизнь на досках.

– Того хочется, от чего колется. Много очень к рукам прилипать стало. Когда нас били, о барахле не думали, а как победили, так кинулись обживаться. А я так скажу – победу не зря в виде бабы с крылышками рисуют – видел в музее. Гляди – улетит от тебя, если кудряво заживешь.

– Ты эти речи брось, нам это ни к чему.

– А верно: в первые дни били нас – и каждый светился, какой он есть. Потому что без начальства, без приказа любой виден насквозь. Сам себе хозяин был – хошь беги, хошь под танк с бутылкой кидайся. Когда круто в руки взяли – тут легко героем стать.

– Умирать героем да на людях нетрудно, верно. А вот когда один да никто не глядит… В сорок первом потому и тяжко было…

– Много, пока воевали, в тылу деляг развелось.

– Блатовство не баловство, уцепился – выжил.

– Ты, Студент, напиши, чтоб бандажей побольше наделали. Много народу стало с грыжей. Войну на горбу несли, известно.

– Это точно, возьмешь на руки снаряд, а в ем семьдесят пять кил.

– Вот те и кила!…

– Снаряд в пушку, а кила…

– Ох-хо-хо-х!…

Ржут у Димкиного столика. Таков закон этих солдатских бесед – с чего бы ни начиналось, хоть с проблемы гроба, все равно настает минута, когда тонкие стены шалмана сотрясет раскат хохота. Даже Арматура скривил рот в улыбке.

Инквизитор тоже заливается вместе со всеми своим дробным тонким смешком.

– Черти, черти! – восклицает он. – Ох, недолго будут жить ваши шалманы. Закроют их, к чертовой бабушке… Будете по подъездам собираться, по подвалам.

– Как закроют, разве можно? Куда ж народ затолкать?

– Это ты, Инквизитор, перелил через край.

– Да вы тут такую демократию разведете. Гайд-парк… Еще, чего доброго, кандидатов начнете выдвигать.

– Чего же не выдвинуть? Что ж мы, безглазые, не знаем ничего?

– Инвалида бы и надо какого выдвинуть. Чтоб понимал муки человеческие. Чтоб всегда у него дверь настежь!

– Сашку вон или Петровича… Ох-ха!…

– Чего ржешь? Товарищ Сталин на выборах что сказал про русский народ? Что исключительно выносливый и с полным доверием. Что сознательность выше всякой заграничной. Вот и выдвинем.

– Ладно, ребята, кончай политику. Раскочегарились.

– Вот и правильно Инквизитор сказал. Закрыть всех! Как поддувало.

– Скоро по квартирам собираться будем. Домов настроят!