Завет
Шрифт:
— Отпустите мне грехи, святой отец, ибо я грешен, — начал он.
Отец Шота откликнулся:
— Смотри, сын мой, сам Христос стоит незримо рядом с тобой, принимая твое покаяние. Не стыдись и не бойся, ничего не утаивай от меня, признай, в чем согрешил, и получи прощение от господа нашего Иисуса Христа. Се, его святой лик перед нами…
Внезапно деревянный экран разлетелся вдребезги под сокрушительным ударом. Острые обломки попали в лицо Картли, он инстинктивно поднял руки, защищаясь, и тут же вынужден был подхватить вывалившегося
— Отец Шота! — выкрикнул он.
Веки священника судорожно трепетали, на губах пузырилась розовая пена; он пытался что-то сказать, но тщетно… Картли почувствовал, как медленно сочится под ладонями кровь, теплая, вязкая, в нос ему ударил сладковатый, тошнотворный запах. Обхватив святого отца за плечи, он всматривался в его лицо, напрасно ища признаки жизни. Он не был готов к атаке, когда дверь за его спиной распахнулась.
Полуобернувшись, он нечетко, краем глаза увидел, как мелькнуло за его спиной ухмыляющееся лицо. В следующую секунду его искалеченную правую руку пригвоздила к дощатой стене исповедальни длинная заточка, с отвратительным хрустом вошедшая в ладонь. Не обращая внимания на боль, Картли попытался ударить нападавшего левой рукой, но отец Шота навалился на него всем своим весом, так что он был практически беспомощен.
Деймон Корнадоро вытащил кинжал, сгреб в кулак волосы на затылке священника.
— Нет! — крикнул Картли. — Ради всего святого, пощадите его!
— Пощадить? С какой стати? Он же предал тебя, Картли. Это он сказал мне, что ты придешь сюда сегодня ночью. — С мастерством хирурга Корнадоро полоснул острием кинжала по горлу святого отца. Приставив колено к пояснице мертвеца, он грубо толкнул его, и тело рухнуло на Картли, заставив того вжаться в скамью. Противоестественно вывернутая голова священника откинулась назад, на лице застыло выражение изумленного ужаса.
— Ловко ты солгал, Картли. — Корнадоро нагнулся над ним. — Думал, я не узнаю?
Картли молча смерил его холодным, бесстрастным взглядом. Шок от произошедшего уже прошел. Жестокость Корнадоро не выбила его из колеи, он видал вещи и похуже. Но он знал, что боль этой потери надолго останется с ним.
— Хочешь узнать, как я тебя разоблачил?
Картли плюнул в ухмыляющееся лицо. Он знал, как обращаться с любителями смерти. Видит бог, ему пришлось навидаться их предостаточно. Покажи им, что ты боишься, и они примутся слизывать этот страх, точно взбитые сливки. Рот Корнадоро растянулся в подобии улыбки.
В выражении его лица появилось что-то новое, невыразимо отталкивающее… с ужасом и отвращением Картли увидел, как исказила его черты недвусмысленная похоть.
— Мне рассказала обо всем Ирема. Да, да. Твоя обожаемая дочурка, твое бесценное сокровище. — Лицо Корнадоро было в каких-то дюймах от глаз Картли, вкрадчивый тон его голоса как нельзя лучше подтверждал ужасную истину. — Какие у нее высокие, крепкие маленькие груди, с темными сосками…
Картли судорожно дернулся,
— Лживый подонок!
— А это родимое пятно над левым бедром, как татуировка, даже лучше, — очень, очень сексуально, если ты понимаешь, о чем я…
— Я убью тебя! — взорвался Картли, бешено сверкая глазами. Кровь ударила ему в лицо.
— Но самое лучшее, Картли, это как она трахается.
Корнадоро плотоядно облизал губы. Ошеломленный, раздавленный убийственной правдой, Картли молча смотрел в насмехающееся, распутное лицо.
— Как дикое животное, обвивая меня ногами, прося еще и еще. Клянусь, она могла бы вымотать и жеребца.
Картли отчаянно закричал, как кричали его древние предки на полях сражений. Ухватившись левой рукой за пригвоздивший его к стене шип, он вырвал его, освободившись. Брызнула кровь, но Картли ничего не видел, ничего не чувствовал, кроме слепой животной ярости. Где-то на краю сознания внутренний голос взывал к осторожности, к благоразумию, но это слабое эхо заглушал исступленный грохот крови в висках.
— Ну же, давай, — почти пропел Корнадоро, пренебрегая угрозой, когда Картли поднял здоровую руку и замахнулся заточкой, — смелее, вперед…
Острие вошло в его плечо, проткнуло кожу, дойдя до мышц. Грузин оказался намного сильнее, чем полагал Корнадоро. Картли подался вперед, погружая заточку все глубже в плоть врага, пытаясь повернуть ее, расширить рану. Корнадоро ударил противника по уху кулаком с такой силой, что его голова мотнулась в сторону. Этот удар лишал способности соображать и действовать самых выносливых бойцов. Пока Картли, выпучив глаза, отчаянно боролся с дурнотой, пытаясь остаться в сознании, Корнадоро попытался отобрать у него заточку.
Подчиняясь инстинкту выживания, Картли высвободил придавленное трупом колено и с размаху заехал Корнадоро в пах. Его противник, согнувшись, заслонился одной рукой, ребром другой рубанув по шее Картли в том месте, где пульсировала сонная артерия. Он вложил в это движение всю свою мощь, а затем выдернул из руки грузина заточку, перехватил ее и всадил в грудь — точно посередине, под костью. Глаза Картли широко распахнулись, но он не издал ни единого звука, хотя Корнадоро знал точно, что он испытывает нестерпимую боль. Его невероятная воля к жизни поразила даже Корнадоро с его зловещим опытом. Последний подарок судьбы, загадочный и непостижимый.
— Я знаю, какой вопрос занимает твои мысли, Картли, — произнес Корнадоро. — Но мной движут не религия, не политика и не национализм.
— Ты — ничтожество, и даже меньше, чем ничтожество, потому что у тебя нет ни убеждений, ни веры, ни души! — прохрипел Картли. — Разумеется, тебя интересуют только деньги!
Корнадоро расхохотался, неожиданно придя в восторг.
— О нет! Как я и говорил при нашей первой встрече, меня интересует информация. Когда тайное становится явным, рушатся все преграды, обнажаются слабые места.