Завтра были девяностые
Шрифт:
– И что вы ещё там сделали? Что выяснили-то?
– Да ничего больше. Изъяли лоскут со лба трупа и часть черепа со следами воздействия на них орудия преступления. Экспертиза покажет, когда было совершено убийство. Понгов опрашивает соседей.
– Ну а что о потерпевшей известно, о её образе жизни? – Арсову хотелось закончить разговор в связи с тем, что он устал отворачиваться от упорно вылезающего на его обозрение худого семидесятилетнего старика в бежевой рубашке с плексигласовыми орденскими планками, в галифе защитного цвета и женских коричневых сапогах на светлой платформе-горке. – Вам, я смотрю,
– Ну хорошо, я поеду. Но всё-таки… А что я должен и… что могу там выяснить?
– Простейший вопрос. Могла ли эта женщина открыть дверь кому-либо в неправильно застёгнутом халате? Почему на ней не было белья? Была ли она спросонья? В каком состоянии была постель?
– Ей сорок четыре года. Женщина аккуратная – всё лежит на своих местах. Глаза… по-моему, подкрашены. У неё один глаз не залит кровью. Фигура у неё – ничего, следит, видимо. Диск, самомассажёр, даже гантели есть.
– А следов крови на гантелях нет?
– По-моему, нет.
– По-мо-о-ему, – дразнит Арсов и вновь отворачивается от старика, который колющий свой взгляд стал сопровождать постукиванием скрюченными костяшками по стеклу. – Надо точно знать. Зубы-то можно было посмотреть, когда почищены?
– Вообще, не похоже, что спросонья, но диван застелен простынёй, покрывало и подушка смятые.
– Постель её?
– Она же одна проживала.
– Ну а пяти минут – осмотреть постель… Пять минут жаль было?
– Но диван даже не раздвинут… Да я уж сказал: смотаюсь ещё раз. А ты не сможешь подъехать? Слышь, Макс? Подгребёшь? Если раскроем, я тебе полтинник гарантирую. А может, и больше Свирепый подпишет. Убийство же, сам понимаешь.
– Хорошо. Я подъеду через полтора часа плюс-минус несколько мгновений. Адрес?
– Советская, восемь, двадцать три.
10.
Вчера, передавая список лиц, окружавших Виктора Зудитова, Марсик, по просьбе Арсова, охарактеризовал – очень коротко – каждого. И Арсов не смог бы, пожалуй, объяснить, почему он решил, что Ирина Зелинка не пойдёт провожать Зудитова в последний путь.
И он оказался прав. Она и не помышляла об этом. Когда, договариваясь по телефону о времени и месте встречи, Арсов спросил её, идёт ли она на похороны, то содержавшееся в вопросе предположение, судя по голосу, даже удивило её.
Арсов опоздал на полторы минуты, Ирина Зелинка – на шесть. Она уверенно и шумно, не стесняясь гула шагов, прошла через пустое фойе и вошла в канцелярию суда, где её ожидал Арсов.
Арсов узнал её сразу – сероглазую блондинку, олицетворявшую удачное соединение симпатичности и сексуальной привлекательности. Направленность информационно-энергетических всплесков двух толкнувшихся навстречу друг другу микролептонных полей грозила изогнуть составляющие существования их источников.
Подкрашенные утренним впечатлением очертания форм частей тела Зелинки, их пропорциональность, симметричность, грация и ритм движений, эстетичность совокупной цветовой гаммы, привлекательность
Арсов повернул голову в сторону окна и между ветками берёзы увидел дом, балкон, на балконе – молодую пару. Она выдавливала прыщи на его спине, и это обоих очень веселило.
А до наблюдения сцены выдавливания прыщей были «Здравствуйте» и «Добрый лень», «Проходите, садитесь, где вам будет удобно» и «Спасибо… Мне здесь будет очень удобно», «Мы сегодня ехали с вами в одном вагоне» и «Неужели? У вас, очевидно, хорошая зрительная память», «Увы, способен запомнить лишь самые яркие впечатления. Вы закурите?» и «Нет, спасибо. Я выкуриваю лишь семь сигарет в неделю».
– Прежде всего, уважаемая Ирина Степановна, – добавив в голос лёгкости и дружелюбия, Арсов перешёл к официальной части встречи, – я хотел бы узнать ваше мнение о смерти Зудитова. Что вы думаете о причинах его самоубийства? Или полагаете, его убили?
– Нет-нет! – с некоторой экспрессивностью сказала Зелинка. – Конечно, он сам… – И убеждённо (и убеждая Арсова) добавила: – Сам!
– А причины? Зачем он это сделал? Что могло толкнуть на этот шаг? – как бы удивляясь поступку Зудитова, спрашивал Арсов.
– Я думаю… Он, я думаю, разочаровался в жизни, перестал верить, что когда-нибудь будет лучше.
Зелинка говорила осторожно, как человек, ещё не сделавший выбора нужного тона.
– А в чём конкретно, по вашему мнению, он разочаровался? У вас был с ним когда-нибудь разговор об этом?
Арсов сидел удобно и, приглашая собеседницу к длинному разговору, выпускал слова неторопливыми, бережными движениями губ.
– Да нет, я не сказала, что разочаровался он. Просто… жить тяжело. Ведь тяжело же жить. Вы согласны?
3елинка улыбается так, словно речь идёт о погоде и она спрашивает: «Чудесная погода, не правда ли?»
– Но я – не о нас с вами. Я хотел бы, чтобы вы рассказали о нём. – Арсов делает паузу, надеясь внушить женщине мысль о своей терпеливости. – Я просил бы вас быть откровенной со мной, – добавляет Арсов, и Зелинка слышит именно то, что он хотел бы произнести: «Я требую откровенности. И я заслуживаю её».
Максим Арсов, переживающий неделю сниженных жизненных сил, не способный должным образом задействовать глубинный поток сознания, решил всё-таки, что он в состоянии результативно побеседовать с Зелинкой.
– Мне сказали, вы больше других должны знать о Зудитове, – начал Арсов. – Мне даже сказали – прошу меня простить, если это сплетня, – что вы были близки и некоторое время встречались.
– Да это же неправда! – спокойно ответила Зелинка и добавила много лишних слов: – Кто вам мог такое сказать?! У нас никогда ничего не было. Никогда и ничего… Хотя я и нравилась ему. Я знала.
– Он говорил вам об этом? Или писал?
– Нет, он никогда мне не писал, он говорил, когда eщё был жив, – помотала Зелинка головой. Первая часть фразы, состоящая из того же количества слов, что и вторая, была произнесена несколько быстрее второй.