Заявление
Шрифт:
— Если уж так необходимо, то бега вполне достаточно, а все остальное излишество.
— Помиримся с вами, Галочка. Спорить не люблю и не хочу. Вот когда мы собираемся, выпиваем, отдыхаем, едем на охоту, тогда полно пустых разговоров, рассказов…
— Ваша последовательность уморительна. — Галина Васильевна рассмеялась, но лицо ее при этом не соответствовало беспечным звукам.
— Что вы? Конечно, на охоте, когда все путем, очень даже смешно. Жаль, что вы там не бываете. Женщин не берем…
— Я не над охотой смеюсь. Смешно вы боретесь с излишествами. Охота — это что? Необходимость? Или выпивка на охоте?
— И напрасно смеетесь. Это все очень нужно для полноценной
— А деньги где взять?
— Ну, во-первых, платят не только впрямую деньгами. Например, просто большой тяжелой работой. Тогда уже работа и думает, как создать условия для восстановления вашей работоспособности. Во-вторых, что касается денег, то как наработаешь. Ведь муж твой с сыном поехали в горы — значит, заработали.
— Ваша правда. Не надо тратить деньги на ерунду? Так?
— Именно. И так тоже. Вот сколько сейчас идет у людей на курево? С ума сойти можно! А доказано, что это просто вредное излишество. Возьмите, Галя, эти грибочки. Сами собирали.
— А не опасно, если сами собирали?
— Хо-хо! Смейтесь, смейтесь. Мы ж почти профессионалы. Когда на даче — все выходим по грибы. А солит Зоинька одна — это ее работа.
Галя стала думать о Володе, об охоте, о грибах. Хозяин еще что-то бубнил, продолжая свои поучения и доказательства их полезности — может, они и были интересными, — но Галя уже отвлеклась, ушла от попытки проникнуть в не бог весть как оригинальные концепции Аркадия Михайловича, впрочем, не очень она и стремилась овладеть, так сказать, теорией и практикой его жизнеспособности и устойчивости. Будто бы в противовес, хотя какой же это противовес, стала она вспоминать Тита Семеновича. Сначала чисто внешне — рост, фигуру, волосы, очки. Потом их последнее свидание, когда они расстались у ее подъезда. Он так и не знал, что сейчас она одна, без семьи.
«Тит Семенович — вот уж чистое излишество. Знал бы Аркадий… Сама же говорю — без излишества нет человека. Машина. Робот для работы и хозяйства. Удобные все оправдания. Человек хитрая бестия. Хитрая машина. Если Володя узнает — сколько страданий. А разговоров! Может, я и не нужна ему уже — просто необходимая привычка. Володя не ведет таких правильных разговоров. А Тит так и вовсе одни неправильные. Так им и положено — у Володи правильная, законная позиция, у Тита все прямо наоборот. Надо позвонить ему. Откуда лучше? Из дома, конечно».
— Нет, спасибо, Аркадий Михайлович. Нет — больше пить не буду. Зоинька, мне еще в магазин забежать надо! Я побегу, ладно? Побегу? Спасибо. Спасибо вам.
«Сегодня обед уже прошел, он меня уже не позовет. Верней, он-то позовет, да я уже обедала. „Пойдем пообедаем“, — скажет он. „Спасибо. Я уже“, — отвечу я. Что он тогда? Найдет что. А вот и посмотрим».
Всю дорогу она думала и придумывала, что может ей Тит предложить и как она ему откажет. Как на всякий довод она найдет свой ответ, каждый раз новое основание для отказа.
Но ведь кто знает, как пойдет их словесная игра. Позвонить надо сначала. И утвердилась — позвонит.
С тем и пришла домой.
Тит подержал трубку в руках, поглядел задумчиво на аппарат, и затем палец внезапно, словно вытолкнутый отпущенной тетивой, вонзился в диск и стал набирать номер. Перед последней цифрой Тит чуть притормозил движение пальца, на какое-то мгновенье он призадумался, стоит ли затевать новые осложнения, выходить на новый вираж, новое отклонение от спокойной жизни, нормальной работы, легких радостей. Ему уже много лет, уже все было, и подобное бывало тоже. Он понимал, что в этом эпизоде
И вот теперь…
Когда он вспоминал ее, вспоминал о ней — теплом овевало его голову, жаркая волна заполняла нутро его.
Тит почему-то был абсолютно уверен, что нет в ней легкости, фривольной контактности, столь часто встречавшейся ему… всем в жизни. Да она и в нем самом была..
Он вспоминал ее достойную осанку, спокойный говор, манеру рассуждать, наконец, чистоту взгляда, улыбки и с трудом мог вообразить в ней ту самую легкость, которая так была удобна, но, правда, уже и изрядно надоела. Он понимал, что наступающее чувство грозит беспокойством, растерзанными нервами, разорванным временем прежде всего ей. Он-то свободен.
И все-таки сейчас не так, как было уже много раз.
Нет. Он не мог и не хотел себе отказывать.
И Тит провернул пальцем последнюю цифру номера.
Дважды он услышал продолжительный гудок и затем решительный мужской голос:
— Говорите. Слушаю.
— Добрый день. Можно к телефону Галину Васильевну?
— Нельзя. Она в перевязочной. Звоните позже.
— Извините. Спасибо.
Но извиняться и благодарить уже было необязательно — он проговорил интеллигентские слова в пустоту издевательски-ернического, короткого «ту-ту-ту»…
Пока звучало «Нельзя… нельзя… нельзя», раздумье бродило еще в голове, но едва он осознал чье-то мужское и решительное нежелание позвать ее к телефону, осознал препятствие на пути его еще не укрепившегося решения услыхать, повидать Галю, как движения его души обрели борцовскую целеустремленность и активность и подвигли его на более активные действия.
Сколько раз — у кого только так не бывает, по какому только поводу не случается — возникшее даже ничтожное препятствие выворачивает вдруг жизнь наизнанку. Препятствие часто вызывает желание пробить его, сломать, перепрыгнуть, обойти и, к сожалению, редко забавляет лишний раз задуматься, остановиться, повернуть назад. И чаще всего не знают, не додумывают, что встретит их, преодолевших барьер, по ту сторону баррикады.
Так само получается.
Во всяком случае, так получилось, с Титом. Он не стал снова размышлять о трепете перед смертью и думать б благодарностях за спасение, прекратил бояться разрушения собственной безмятежности, а деловито начал считать и прикидывать возможные и наилучшие ходы, чтобы поставить ферзя (королеву) в наилучшее для себя положение (на наилучшее для себя поле), чем еще раз доказал правильность закона великого Ньютона, что всякое действие рождает равное ему противодействие.