Зайцемобиль
Шрифт:
– В школу мы все-таки письмецо состряпаем, - продолжал, не слушая его, Тимофеич.
– Пусть знают, какие они хулиганы. Напишем письмецо, пусть их накажут по пионерской или какой там линии. А то они что думают? Выйду
Ребята выбежали из красного уголка, чтобы ни с кем не разговаривать.
Мишка вышел за ними следом, постоял, хотел что-то произнести, но махнул рукой и отправился к своему парадному.
– Надо было сказать, что Тимофеич сам браконьер несчастный!
– крикнул Сонкин, догнав Усова.
– Не, не надо!
– решил Усов.
– Скажешь - доказательства нужны. А у тебя они есть? То-то! Тебе же и достанется...
На улице, под фонарями, кружились снежинки. Кружились, соединялись в хороводы и уносились в темноту.
– Ты зачем явился, Соня?
– спросила Светка.
– Вот и тебе попало...
– Ехал бы ты к своему бегемоту, - сказал Усов.
Светка стояла под фонарем и языком ловила снежинки.
– Тебе-то что!
– Усов повернулся к Светке.
– Уедешь, будешь гулять в другом дворе. А нам тут за стеной до самой смерти жить...
Он не сказал "мне", а сказал "нам".
Глаза у Светки стали печальными.
– Мальчишки, мне из класса жалко уезжать. Из школы не жалко, а из класса жалко.
– Так не бывает, - сказал Сонкин.
– А вот бывает! Я раньше думала, что учителя одинаковые. Теперь знаю: Алла Борисовна не такая. У тебя, Соня, мать - человек. И класс жалко. Даже Гаврилова, хотя он пижон и воображала. А вы? Вы меня будете вспоминать?
Сонкин усмехнулся, пожал плечами, кивнул. Генка думал о чем-то своем, очень важном.
– У меня такое чувство, - бросил Усов в темноту, ни к кому не обращаясь, - будто я уже перешел...
Но его услышали.
– Куда перешел?
– не понял Сонкин.
– А туда... во взрослые...
– Ну и что?
– То, что лучше бы я оставался маленьким.
– Да не расстраивайся, чего там!
– утешила Светка.
– Взрослые тоже люди, хотя не все. Глядите, мальчишки, какие мы хорошие вещи нарисовали!
На бывшей грязной, пятнистой стене по синим с белой пеной волнам метался парусник. Над ним висело рыжее солнце, на которое наползала черная туча.
1971, Москва