Зазимок
Шрифт:
Почему она здесь? Как сюда попала?
На волосах синяя косынка. Подол синей юбки подоткнут.
— Ой! — одернула подол, поправила косынку. И юбка и косынка — в белых пятнах известки. На белой кофте белых пятен не различить. — Слышу, стучат. А это ты, — заметно смутилась, — это вы!
Мне хотелось сказать ей: «Саша, мне больно, что ты здесь. Мы ведь с тобой вроде не чужие. Связаны чем-то невидимым. Нас сблизили брат и сестра: Алексей и Таня. Обязали чем-то, а сами ушли, оставив нас в неловком положении. Чувствуешь ли ты, понимаешь ли? Я пришел в этот дом творить
— Юхима нет.
— Когда можно застать?
— Кто знает?
Саша зачем-то вытерла руки о бедра, прощаться, что ли, со мной собирается? Ну нет, я так не уйду. Не для того пробивался сюда под кинжальным огнем, чтобы уйти ни с чем! — Если обождать?
— Разве я против? Только его по суткам не бывает. А то и больше.
— Где же?..
— На кирпичном заводе дежурит. У печи стоит, на обжиге.
— В городе и живет?
— Нет, домой ездит.
— Не близкий свет.
— Что поделаешь! На автобусе или на попутной машине. Бывает, своим ходом, через Кунгас, по лугам, по грядинам — напрямик. Так короче.
— Я тоже напрямик ломился.
Саша усмехнулась.
— То-то, слышу, собака не на улицу, а в огород кинулась… Может, в хату зайдете? Правда, у нас не прибрано. Вот побелкой занимаюсь. Дай, думаю, освежу сени. А то углы паутиной затягивать начало. — Снова поправила косынку. — К Первому мая в комнатах убрала, а сюда руки не дошли.
У глухой стены широким корытом стоит деревянная кровать с горкой разноцветных подушек. Напротив, у окна, ткацкий станок. Он занимает почти половину комнаты. Земляной пол устелен цветными ковриками.
— Сама? — Я показываю глазами на домотканые дорожки.
— Угу! — прикусила конец косынки.
— Хитрая штука, — киваю на станок, — хоть бы одним глазом поглядеть, как движется.
Саша охотно присела к станку:
— Смотрите!
Попеременно нажимает ступнями на рычаги — рамы пришли в движение: ряды толстых ниток, которые выглядят прозрачными плоскостями, то сходятся на вертикали, то снова под углом расходятся. Между этими плоскостями то справа, то слева пробегает челнок. Легко скользит, увлекая за собой цветную поперечную тесемку. Одним словом, станок заходил ходуном. Саша посмотрела на меня.
— Ничего хитрого.
Действительно, проще простого! Правда, я понимаю, что простота здесь кажущаяся. Сядешь сам — какой ногой нажимать, какой рукой запускать челнок? Запутаешься в основах, как муха в паутине.
Сперва залюбовался: до чего же ладно управляется Саша. Потом пожалел: зачем променяла тонкий, умный инструмент — пианино на эти грубо сколоченные рамы и перекладины. Мне захотелось спросить: «Почему такой далекий путь проделала: от Алексея Петровича к Юхиму?» Поймет ли? Еще, чего доброго, подумает, что у меня не все дома. Алексея Петровича — поминай как звали. А Юхим живой, здоровый. Известно, живое к живому тянется. Одной памятью долго не продержишься. Так думает или нет, спроси!..
— И куда эти дорожки?
— Соседям продаю. Бывает, Юхим на толчок тащит. Город все подбирает.
— Так и живете?
Повела
— Мы ж не колхозники. Участок обрезали по самые окна. Налогами до ушей обложили.
— За станок?
— И за станок и за садок.
— А говоришь, «по самые окна».
— Пятнадцать соток оставили, как служащим. Хочешь, огород сажай, хочешь, козе отдай!
И слова все Юхимовы. Что же от тебя, от прежней Саши, осталось?
Оглядываю дом. По всему видать, детей нет. Радостно отмечаю свое открытие. Почему? Саша и Юхим — ошибка. Если детей нет — ошибку легче исправить. А что мне до них? У меня у самого ошибка. У меня своего горя хватает! Чужие люди, чужие судьбы… Нет. Я должен вмешаться. Я обязан разрушить этот дом. Таня велит. Алексей Петрович просит. Память приказывает!
Я перелез через земляной вал, который отделяет наши огороды, опустился на одно колено. Спиной прислонился к валу, положил палку рядом. Все как в окопе. Вот передохну малость, пересчитаю патроны, подтяну ремни — кинусь в новую атаку.
Слышу, скрипнула дверь, звякнуло ведро, завизжал колодезный коловорот.
— Белка, Белка! Ах ты, моя маленькая, ах ты, моя беленькая!
Саша налила воды в черный чугунок, несет в угол, к межевой акации, где белеет коза. Вокруг ствола густо обвита веревка: запуталась Белка, сама себе свободу укоротила.
— Пей, моя люба, пей!
Одной рукой Саша поддерживает чугунок, другой вычесывает репейник из густой желтоватой шерсти козы. Перевела козу в холодок, прикрепила веревку к другому стволу. Сходила в сарай за сапой.
Я прилег грудью на вал. Пристроился так, чтобы меня не было видно. Выглядываю, словно из-за бруствера. Саша наклоняется низко. Сапу держит у самой железки. Полет с оглядкой, осторожно. Не машет абы как: на свекле не размахнешься. Это не картошку окучивать. Тут глаз да глаз. Порой оставляй сапу, наклоняйся пониже и руками, руками…
Саша от меня далеко. Я, конечно, не вижу ни ее глаз, ни ее губ. Я только угадываю. Вернее, они еще свежи в моей памяти. Почему такое нетронутое лицо? Неужели его не коснулись никакие суховеи? Говорят же, чуть с ума не свихнулась, когда получила «похоронную». Пальцы у нее не те, что бегали по черно-белым ладам. Не те, что держали молочные колбы и пробирки. Потемнели, хотя по-прежнему чутки. Они словно намагниченные — легко притягивают отполированный челнок. Он послушно торопится то к одной руке, то к другой. Чуткие пальцы. Неправдоподобно длинные. Артистичные. Странно звучит это слово здесь — в селе, на огороде. Но я знаю, что говорю.
Ловлю себя на мысли: может, приглянулась? Ерунда! Просто близка мне. Породнились через Нарошкиных. Светлая, домашняя. От нее веет покоем. Знакомыми с детства запахами. Она старше, если не ошибаюсь, года на два. Но по глазам — лет на десяток моложе. И лицо без морщин. Только у рта складки да у глаз. А так — чистое, нетронутое.
Я разрушу его дом. Я все равно рассчитаюсь с Юхимом!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ